1851 г.

После утверждения в степени магистра богословия я еще с большим против прежнего рвением стал относиться к исполнению своих обязанностей по должности Синодального ризничего и с большим прежнего благодушием относиться ко всем окружавшим меня и ко всему, со мною и вокруг меня происходившему.

15-е ч. августа – храмовой праздник в первопрестольном храме древней столицы, посвященном памяти Успения Пресвятой Богородицы.

Празднество начинается обыкновенно с вечерни предыдущего дня. Благовест к малой вечерне на Ивановской колокольне начинается в 3 часа пополудни. После малой вечерни, которую правят одни соборяне, совершается торжественный молебен Божией Матери. К молебну приезжает митрополит и прочие архиереи, находящиеся в столице, а также все настоятели Московских монастырей и соборов. На всенощном бывает один архиерей – викарий. В самый день праздника литургию совершает обыкновенно митрополит, иногда в сослужении викария. На литургии употребляются самые драгоценные утвари. После обедни митрополит и прочее духовенство идут, при торжественном звоне, в мантиях, в так называемую Мироварную палату, находящуюся в бывшем Патриаршем (ныне Синодальном) доме. Здесь приготовляется частью на сумму, отпускаемую из казны, а частью на счет соборного старосты, праздничная трапеза, к которой, кроме старшего духовенства, приглашаются высшие военные и гражданские власти. Во время стола поют концерты синодальные певчие. Стол украшается древними сребро-позлащенными кубками, приносимыми на этот раз из Патриаршей ризницы.

22-е число – день священного коронования и помазания на царство Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича. День этот в Москве, как и во всей России, ежегодно воспоминался торжественным образом: но в 1851 году этот достопамятный день ознаменован был для Москвы сугубым торжеством. К этому дню благоволил прибыть в Москву, со всею почти царскою фамилией, Государь Император Николай Павлович, для празднования двадцатипятилетия своего венчания на царство. Но между тем как прочие сословия столицы оказались почти равнодушными к столь знаменательному дню своего Самодержца, маститый архипастырь Москвы один сумел, от имени подведомого ему духовенства столицы, достойным образом ознаменовать этот день и выразить, при настоящих обстоятельствах, пред Монархом свои и вверенного ему духовенства верноподданнические чувства. Он заблаговременно поручил известному московскому серебряных и золотых изделий фабриканту Сазикову приготовить золотое изображение голубя – символ третьего лица Пресв. Троицы, с Императорскою над ним короною и хартией, на которой вырезаны начальные слова молитвы, читаемой Государем при совершении царского Коронования. Изображение это предназначалось для алтаря Успенского собора, взамен висевшего там над престолом золотого голубя, в котором обыкновенно хранились запасные св. Дары, и в 1812 г. похищенного французами.¹ Когда почивший в Бозе митрополит Филарет, испросив предварительно у Государя аудиенцию, представил Его Величеству накануне дня празднования Коронации этот свящ. дар, Государь принял его с необычайною радостью и выразил чувства своей Монаршей признательности к митрополиту в самом лестном рескрипте, который подан был Владыке, во время литургии в Успенском соборе, когда святитель, во время чтения апостола, восседал на горнем месте. Владыка, раскрыв пакет и прочитав Высочайший рескрипт, в виду всех, перекрестился и поцеловал оный. Сверх сего, при особом рескрипте митрополиту пожалована была панагия, осыпанная алмазами.

В это время, благодаря своей должности, я имел счастье встретиться лицом к лицу и беседовать с некоторыми из Августейших особ. Прежде всех посетили Синодальную ризницу и библиотеку, под руководством генерала Зиновьева, в Бозе почившие: Цесаревич Николай Александрович и Государь Император Александр Александрович. Были за тем некоторые из иностранных принцев и принцесс, между прочим, принцесса Саксен-Веймарская.

Между тем не прекращалась и моя корреспонденция.

24-го авг. писала мне из Хотимля сестра Прасковья Михайловна:

«Честнейший во иеромонасех, достопочтеннейший и любезнейший братец отец Савва

здравствуйте!

Письма Ваши, первое со вложением 2-х рублей сер., посланное еще пред Рождеством с Васильем Васильевичем, а другое со вложением 3-х рублей сер., посланное чрез почту, я получила и за сие ваше благодеяние и неоставление приношу величайшую благодарность.

Любезнейший братец! вы знаете мое состояние, знаете мою несчастную жизнь, и в ком мне более найти отрады и утешения кроме вас, а потому я опять припадаю к стопам вашим и хотя со стыдом прошу вас, нельзя ли еще помочь мне и прислать рублика три серебр., – прошу, и неотступно прошу исполнить мою просьбу. Я и сама собиралась идти к вам, но вы знаете – теперь работа, а мое такое дело, хоть хлеба не дают, а работать работай; если жива буду, постараюсь прийти в будущую весну.

Более писать нечего. За сим остаюсь любящая вас сестра ваша Прасковья Михайловна жива и здорова».

3-го сентября писал мне товарищ по академии А.Е. Викторов, который, живя в Москве без должности, весьма часто посещал меня и которого потом рекомендовал я на службу в архив Минист. Иностр. дел, к князю М.А. Оболенскому. Вот содержание его письма:

«Спешу сообщить вам о результатах моего пришествия к князю, спешу особенно потому, что я опять принужден вас беспокоить моею покорнейшею просьбою. Странное дело! как посмотрю я на свои отношения к вам, на мои постоянные докуки, на беспокойства, которые я вам причинял и причиняю, – то представляется, что как будто сама судьба преследует меня. Вот, например, на новом месте вашем, где вы не у себя дома, а сами в гостях, я твердо решился бы не беспокоить вас более своими посещениями, своими постоянными докучными просьбами, то о том, то о другом. Давно уже, а теперь особенно, я вполне сознал было, что мне, кругом обязанному вами, наконец, нужно же, как говорится, знать и честь, что, наконец, пора же мне умерить свою дерзость и притязательность на одолжения с вашей стороны; но, увы! Я должен был споткнуться на самом первом шагу своей решимости. На другой же день после вашего переезда я должен был, вышедши из дверей князева дома, направить путь свой прямо к вам. Не стану описывать, сколько я должен был передумать, идя этой косвенной дорогой, как больно было мне снова явиться к вам с обыкновенными докучными просьбами и особенно какую хандру на меня навело то, что я встретился с вами в такое время, когда вовсе не хотел бы встречаться! Что пользы в подобных описаниях, как бы ни были они искренни! – Обращусь лучше к вам с другими словами: Добрый, добрый мой отец Савва! я бесконечно благодарен вам за всё, что вы для меня сделали, но ради Бога не оставляйте меня, пока совершенно не устроится судьба моя! – Позвольте по-прежнему хоть изредка посещать вас иногда с нуждою, а иногда и без нужды! Но извините меня, я увлекся переполнившими меня чувствованиями и доселе не объяснил вам ни результатов своего путешествия к князю, ни своей просьбы к вам. Странно, конечно, что я, имея возможность быть у вас и говорить с вами завтра же, пишу к вам такое длинное послание; но мне как-то совестно говорить вам подобное на словах, от того я и пишу на бумаге. Теперь приступаю к самому делу.

У князя я просидел часа три. Был разговор о всём, а больше ни о чём. Заданное мне дело он отменил или, по крайней мере, отсрочил; он стал совершенно равнодушен к нему, когда я сказал ему, что отысканное и данное им мне сказание о «неседальном» есть в печати, – велел только мне записать на той же тетради, в какой именно триоди оно печатается, – в постной, или в цветной, а то, прибавил он, есть какая-то триодь цветная! О, глубина его премудрости!

За тем принес кипу тетрадей, долго рылся, достал одну тетрадь с выпиской из Амартола и велел мне сличить её с экземплярами, имеющимися в вашей библиотеке. Потом принес имеющийся у него каталог Синод. библиотеки, нашел там № одной рукописи и велел мне сделать из неё выписку. Тут я заметил ему, что о. ризничий наверно затруднится дать мне рукопись для списывания по опасению, что вы сделаете из неё публичное употребление; на это он отвечал мне, что он, пожалуй, сам попросит вас, что он, если захочет печатать, то сам вытребует рукопись чрез контору, что он не думает, чтобы вы затруднились дать мне рукопись. Наконец, он велел мне успокоить вас, что он извлечения печатать не будет, – велел вам кланяться и просить вас от его имени дать мне рукопись. Потом велел мне, кончивши дело, принести его к нему дня через три и явиться в архив, где он заставит меня заниматься.

Теперь видите, в чём моя просьба к вам. Не нужно дополнять, что если я не исполню поручения князя, то могу лишиться всего, и тогда, конечно, он посмотрит на меня другими глазами, когда я приду в архив. Потому прошу вас ради Бога, если завтра, т. е. в четверг, будете в библиотеке, возьмите оттуда нужные мне рукописи и позвольте у вас из одной сделать выписки, а с другими сличить данную мне им тетрадь. Рукописи мне нужны:

1. Слав. рук. под № по стар. кат. 145, по новому под № 2291. (Не знаю, что, по его мнению, значат слова: ст. и нов. кат.; только в этой рукописи содержится собрание приветствий госуд., патр.) и проч…

2. Георгия Амарт. 2 экз. 1 экз. под № 732, 2 под № 148.

3. Греч. рукоп. известную под имен. Симеона Логоф. под № 264-м по Мат. 251.

Ожидаю решения своей участи

Навсегда благодарный вам А. Викторов.

Я буду у вас завтра вечером или не лучше ли до пятницы подождать?»

18 числа писал мне из Владимира новонареченный профессор семинарии Г.П. Быстрицкий. «Честь имею и вас приветствовать с утверждением магистерства и получением магистерского креста. Так поздно, да что делать?

15-го ч., т. е. в субботу и я получил от отца ректора аттестат, и приказание заменить скромное имя «учителя» на громкое «профессора». Прихожу в понедельник в класс, оканчиваю его, подают журнал, и я подписываю: «профессор NN». Цензор сейчас, как диковинку, спешит показать другим, и все спешат посмотреть, – а мне смешно, смешно. Аттестат мой очень хорош, исключая языков; по всем прочим предметам дана рекомендация: «отлично хорошо». Спасибо о. ректору Алексею. А по-немецки получил – увы! «хорошо»! Теперь ожидаю диплома, а потом и денег на степень. Последние пожалуй еще не скоро вышлют.

Кстати о деньгах. Долг я надеюсь привезти вам, когда приеду в Москву на святки; я давно уже с вами не видался, а мне очень хочется повидаться и поговорить усты ко устам. Мои родители вам свидетельствуют глубокое почтение и благодарят вас за поклон в письме, по поручению мною переданный».

Около того же времени получен был и мною из академич. Правления печатный аттестат за № 265 с собственноручными отметками о. ректора, архимандрита Алексия. – Вот что изображено в этом аттестате:

«Объявитель сего, Московской Духовной академии воспитанник, иеромонах Савва, Владимирской епархии, Вязниковского округа, села Палеха умершего пономаря Михаила сын, имеющий ныне от роду 32 года, в августе 1846 года поступил из студентов Владимирской семинарии в Московскую духовную академию, обучался в ней при способностях очень хороших,

прилежании усердном

и поведении примерно добром

наукам: Богословским – весьма хорошо

Философским – весьма хорошо

Всеобщей словесности – весьма хорошо

Церковной Истории – весьма хорошо

Церковному красноречию – весьма хорошо

Гражданской истории – весьма хорошо

Математике – хорошо

По истолкованию Св. Писания – отлично хорошо

Языкам: Еврейскому – очень хорошо,

Греческому – отлично хорошо,

Немецкому – очень хорошо,

Французскому –

По окончании курса академического учения в июне 1850 года, он, Савва, того же года Конференций Московской д. академии причислен к первому разряду воспитанников академии, и 13-го июня 1851 года Святейшим Правительствующим Синодом, согласно представлению Конференции, возведен на степень магистра.

В удостоверение чего и дан ему, Савве, сей аттестат из академического Правления за надлежащим подписанием, с приложением казенной академической печати августа 21-го дня 1851 года.

podpisМосковской духовной академии Ректор Архимандрит Алексий.

podpisИнспектор Архимандрит Сергий.

podpisПрофессор Протоиерей Петр Делицын.

podpisСекретарь Е. Амфитеатров».

А вслед за тем выслан был мне из академической Конференции и диплом за № 40 на звание магистра. – Диплом писан на Латинском языке и вот что он гласит от слова до слова:

Sub Auspicatissimo Regimine

Augustissimi ac Potentissimi Imperatoris

Nicolai Primi

Totius Russiae Autocratoris

Mosquensis Ecclesiasticae Academiae Conventus

pro potestate sibi concessa

hieromonachum Sabbam Tichomiroff

ob luculenta progressuum in solidioribus ac humanioribus, praesertim vero sacris, scientiis specimina, tam privato, quam publico examine non semel edita,

Magistrum

sanctiorum humaniorumque litterarum

solenni hoc Diplomate declarat, honoremque ei ac privillegia,

concessa, decrevisse ac contulisse publice testatur.

A. D. MDCCCLI 24 die septembris.

Philaret M. Mosquae, Th. Doctor

Academiae Rector, Archimandrita Alexius

Academiae Inspector, Thelogiae Ex. Professor, Archimandrita Sergius.

Philosophiae Professor, Protopresbyter Theodorus Golubinsky

Mathematicae Professor, Protopresbyter Petrus Delicin.

Historiae Ecclesiasticae Professor Alexander Gorsky.

Ab actis Professor E. Amphiteatroff».

21-го 4. писал мне из Владимира учитель дух. училища, зять Муромского прот. Троепольского И.Г. Соколов:

«Прежде всего, глубочайшая сердечная благодарность за ваш привет и радушие. Жена до сих пор восхищается всем, что видела в вашей ризнице.

Бывши в Муроме, мы передали ваш поклон своему старцу, и он поручил нам при случае свидетельствовать вам свое почтение.

Наконец, по вашему дозволению, осмеливаюсь напомнить о своей рукописи – Астрономической Географии. Ровно два месяца, как я внес её в Цензурный комитет; пора бы быть ей просмотренной. Если она готова, то покорнейше прошу взять её оттуда и переслать, всего лучше, по почте. Деньги на пересылку я доставлю.

В старом Владимире все по-старому. Носятся неопределенные слухи о штатах семинарий и училищ, говорят, что училища изменятся много в своем составе, а в чём состоит эта перемена, никто здесь не знает».

5-го ч. писал мне наместник Чудова монастыря, архимандрит Богоявленского монастыря Иоанникий:

«Андрей Николаевич г. Муравьев, желая с вами видеться, просит вас побывать у него завтра в 9-м часу утра, и захватить с собою рукопись, которую вы для него изготовили.

Поздравляю вас с новосельцем и прошу хозяину вашему передать мой поклон с желанием здравия телесного».

Хозяин, о котором упоминается в записке, разумеется, о. Леонид, ректор Вифанской семинарии и настоятель Московского Знаменского монастыря, куда я, по его благосклонному приглашению, переселился в это время из кремля, по случаю перестроек в Синодальном доме, к коим приступлено было вследствие Высочайшего повеления.

9-го ч. писал я в Петербург Андрею Никол. Муравьеву.

«Ваше Высокородие! Милостивый государь, Андрей Николаевич!

Честь имею препроводить к вам список с деяний Московского собора, бывшего в 1667 г. Очень рад, что имел случай оказать вам хотя некоторую услугу. Со всем усердием готов служить вам, чем могу, и на будущее время.

По вашему желанию, представляю при сем счет издержек, употребленных на снятие означенного списка, а именно: 1) бумаги 2½ дести по 20 к. – 50 к.; 2) за переплет – 75 к., и 3) переписчику за 60 листов по 20 к. – 12 рублей. Итого 13 р. 25 к.».

15-го ч. писал мне из Петербурга А.Н. Муравьев:

«Приношу вашему преподобию живейшую мою благодарность за присланный мне список с соборного положения, и при сем прилагаю долг мой, исключая серебряной мелочи, которую трудно переслать по почте.

Еще у меня до вас одна есть просьба. Вероятно, у вас хранятся также и другие деяния соборные, бывшие при начале патриаршества Никона, – о церковном исправлении, также в присутствии других патриархов восточных.

Сделайте одолжение, прикажите и то переписать таким же образом и пришлите мне оное, ибо оно также весьма любопытно; много тем обяжете искренно вас уважающего»…

17-го ч. получил я следующее горестное послание от священника села Фоминки, Гороховского уезда, О.П. Обтемперанского:

«Давно бы надлежало мне ответствовать на ваше дружеское письмо, но какое-то тайное предчувствие сердца меня остановило. День за день, неделя за неделю отлагал и ждал чего-то нового и действительно кучу новостей наждал, но таких, о коих страшусь вам и писать.

Настоящий год есть год для меня страшных посещений Божиих: год скорби и печали, поношения и смерти. Он начался невозвратною потерею для меня: в начале помер брат старший о. Борис, оставя по себе 7 человек сирот. По оплакании сей потери заботился об устройстве сирот и при помощи Божией успел им найти кусок хлеба; владыка дал зятя к старшей дочери, конечно не без хлопот, впрочем, и я обещался поступившему помогать в содержании. Еще не успел оплакать и забыть сего горя, Бог послал падеж на скот, от чего я пострадал не менее, как рублей на сто серебр., но это горе я забыл очень скоро, и благодарил Всевышнего за его посещение. Но Господь за мои прегрешения не прекратил своего жезла, – долго хворал от разных болезней. И только стало полегче, поехал к новому архипастырю для перемены св. антиминсов, где надеялся, яко же и прочие, получить что-либо хорошее, но чего хуже ждать? Враг человек или лучше диавол, завидуя моей добродетели, взошел в сердце Иудино, – во единого из священников, именно моего друга села Свята Ивана Рейпольского. Владыка вместо благословения и милостей кучу насказал мне угроз; оправданий не принимает и я, как невинный ни душою, ни телом, – поторопился домой; спешил найти при расстройстве в кругу семейном себе успокоение. Но камо пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего камо бежу, Господи! С 28 на 29 в ночи сен. приехал в дом и, не воздав Господу благодарения, расстроенный духом и обремененный печалью не успел хорошенько сомкнуть своих утомленных очей, громкий звук набатного колокола возвестил нам гибель неизбежную. Увы! погиб, погибло всё, пламя в окнах льется рекою, нет помогающих, гибель неизбежна. Страх и трепет объемлет душу мою! Сам полунагой, жена в спальном одеянии, дети в одном платье могли спастись от сей гибели. Что было? – и что стало? было много, и всего лишился, наживал годами, в одну минуту всё исчезло. Дом и всякое строение без остатка, имение и скот частью всё сделалось жертвою пламени. Сам с того времени нездоров, дети наги и босы, жена в отчаянном положении, но с надеждою на Бога.

Каково мое положение! – Какова жизнь! – каково состояние! еще в первый раз после тяжкого испытания пришла рука в действие. Теперь вполне я Иов; только различие в том, что тот страдал за правду, я же за грехи, но за то он страдал один, – мои страдания сугубы, жена и дети усугубляют их. Боже, даждь ми терпение! Продли скорбь! но не лиши терпения. Вы же помолитесь о мне, вы праведны, Господь праведных послушает. Находясь в таком положении, осмеливаюсь припасть к вашему милосердию, не оставьте в молитвах; еще на меня возложена должность катехизатора, а владыка при укоризнах сказал, что сам все твои проповеди перечту, но они все сгорели, а теперь писать не в состоянии, – книги, системы, сочинения различных авторов – всё сгорело. Нельзя ли сообщить меня книжками о вере, надежде, любви, о блаженствах, изъяснение символа веры, заповедей и молитвы Господней? если книжек нет, нет ли рукописных? мне и духовное и телесное нужно, я гол и наг и духом и телом; если Господь меня исправит, сугубо постараюсь воздать вам; если в сем положении помру, не за мною первым пропадают благодеяния ближних, да не лишите своеручного писания, оно для меня утешительно, буду знать – праведные есть у меня знакомые:

В скором ожидании при сем несчастий вашего утешения».

В утешение несчастному о. Онисиму писал я от 6-го декабря и, по возможности, исполнил его просьбу относительно высылки потребных для него книг.

17-го ч. писал я из Знаменского монастыря в Иваново родным сестре и зятю:

«После долгого молчания вот что нового скажу вам о себе. В настоящую пору я живу уже вне кремля, именно в Знаменском монастыре, на Варварке: это, если вы помните, недалеко от кремля. Перестройки у нас начались тотчас по отбытии из Москвы Царской фамилии. Устроить для меня новую квартиру обещались было нынешнею же осенью: но оказалось неудобным; и потому я должен прожить под чужим кровом до будущей весны. Правда, я занимаю теперь настоятельские покои – просторные и удобные: но, признаюсь, в своей келье, как бы она ни была тесна и узка, чувствуешь себя как-то свободнее и просторнее. Но делать нечего, надобно покориться обстоятельствам. За то теперь у меня более свободного времени для книжных занятий, чем это было в кремле. Вы хорошо, конечно, помните, как у меня проходило там время; а после вашего отъезда я еще больше испытал беспокойства и хлопот. Во всё время пребывания здесь Царской фамилии, я безотлучно должен был сидеть дома, и каждый час быть готовым к принятию посетителей. Не говоря о знатных особах из Царской свиты, коих довелось мне видеть у себя очень много, я имел счастье принимать в ризнице и библиотеке и лично беседовать с некоторыми из Царственных особ; а иные из них удостаивали своего высокого посещения даже и мои кельи.

Еще более беспокойства я испытал тогда, когда нужно было переносить ризницу в другое место. Но благодарение Господу, это перенесение совершено было благополучно. И теперь на целый год я свободен от заботы в рассуждении целости ризничных сокровищ: они хранятся в Гостунском соборе, на Ивановской колокольне, под крепким военным караулом. Теперь главным предметом моих занятий служит Патриаршая библиотека. – Туда я каждодневно путешествую для описания греческих рукописей и раскольнических книг».

Из Царственных особ, посещавших в августе Патриаршую ризницу, удостоила своим посещением и мои кельи Её Высочество, Герцогиня Саксен-Веймарская, дочь Великой Княгини Марии Павловны».

27-го ч. писал мне из Владимира профессор семинарии Г.П. Быстрицкий:

«Получил ваше письмо, и благодарю за память. Итак, вы всё еще ведете кочевую жизнь, и не надеетесь скоро утвердиться в постоянном жилье. Приятно слышать это, потому что вы некоторым образом сравнялись с нами – с нашим скитанием по квартирам; а с другой стороны, я в этом вижу некоторый таинственный символ. Привязанность к одному месту легко погружает в забвение ту священную, кровную, и присную душе христианской думу: «странники и пресельники мы на земле».

Итак, и то правда, что Моск. семинарию минует грозная буря реформы. А над нами – увы! она уже сбирается, и к концу этого года разразится со всем оглушительным треском; впрочем, я со своей стороны, кажется, еще останусь цел и невредим: до среднего отделения эта плачевная очередь ныне еще не дойдет. Только из наставников в классах словесности верно человека три должны выйти из семинарии.

Слух, сообщенный вами о назначении Григория – ректора Каз. академии во епископа Калужского, оказался верным. А у нас здесь распространился слух, более интересующий Владимирцев: будто бы нашего преосвященного переводят в Чернигов. Не говорят ли и у вас об этом? Московская молва должна быть справедливее Владимирской, по пословице: fama crescit eundo. Кстати о слухах; вот еще новость: будто нашего Евфимия представили в числе кандидатов на ректорство Каз. академии. Правда ли это? – Эта вещь из рода не совсем обыкновенных.

Довольно о животрепещущих новостях. Теперь несколько слов о себе. Я давно уже задумывал на святки отправиться в Москву, и к о. Савве: но теперь раздумал и решился остаться в граде Владимире, частью потому, что сам о. Савва не имеет пребывающего града, но еще грядущего взыскует, а частью и может быть главн. образом по некоторым экономич. расчетам. Денег – этой безделицы, которой всё живет и движется в мире, – денег мало на лицо, да и в будущности, по крайней мере, ближайшей, не много предвидится; поэтому лишние прихоти благоразумие житейское велит отбросить. Впрочем, я надеюсь и во Владимире приятно провести время, частью в Богослужении, которому можно удовлетворять и во Владимире, как в Москве, частью в моих обычных занятиях, а частью и в некоторых развлечениях – знакомые у меня здесь есть.

Для меня удивительна ваша библиомания, или может быть угрожающая опасность этого недуга. Знаете ли что? Еще в прошедшие святки я купил несколько немецких книг, бывши в Москве, и что же? До сих пор из этих книг я прочел только одну, а прочие еще ожидают чтения. Почему так? – не потому, что я ленив читать, в таких случаях я не стал бы и тратиться, нет, а так, сам не знаю почему. Не знаю, из моей службы семинарской начтется ли дней десять (за исключением разве вакациальных и то не всех), которые провел я, не прочитавши чего-нибудь. Поэтому и вам советую (если только могу советовать) лучше читать наличные книги, чем приобретать всё новые и новые и откладывать чтение до будущего, неопределенного времени, держась русского: «авось», – авось когда-ниб. прочту. В настоящее время я читаю Историю души Шуберта, – на немецком. Книга обширная по объему и богатая разнообразием содержания. Цель моих настоящих стремлений – изучить психологию и физиологию, как человека, так и других органич. царств нашей планеты. Но вместе и среди головоломных занятий по философии, я люблю отдыхать на цветущих и сладких лугах поэзии; и не только читаю, а и продолжаю писать поэтические сочинения; но только уж не о Божественном, а романсы и т. п. – для знакомых дам и барышень. Передал бы вам здесь романс, недавно мной написанный и посвященный одной почтенной даме, да негде. Впрочем, вы не заключите, что мой духовный вкус испортился. Слава Богу, я этого еще не замечаю в себе. Между прочим я переложил в стихи отрывок из Иова. Но это все мелочи; хочу приняться за важное сочинение, длинное по объему и богатое по содержанию, собственно для печати. Уж не знаю, как Бог поможет».

28-го ч. писал я в Муром теще Пр. Степан. Царевской:

«Еще не успел я ответить на одно ваше письмо, как получаю другое, и при том не простое, а с приложением Муромского гостинца. Такое усердие с вашей стороны заставляет меня краснеть пред вами, тем более, что я действительно обещался писать вам чаще. А еще более виноват пред вами в том, что до сих пор не поздравил вас с радостным семейным событием: я разумею брак Сергея Васильевича. Правда, это событие обошлось для вас не без хлопот, и, – как вы пишете, не без издержек: но, при всем том, нельзя не назвать этого события для вас радостным. С устроением судьбы Сергея Васильевича вы все-таки избавились от одной лишней заботы; сверх сего я уверен, что Сергей Васильевич, не смотря на то, что взошел на первый раз довольно в обременительное обязательство в отношении к новому родству, не забудет вовсе и своего родного семейства. Ведь у него приход, как слышно, довольно хороший. Об одном надобно молить Бога, чтобы Он дал Ему доброе здоровье и семейное благоустройство. На первый раз он отзывается с хорошей стороны о своем новом положении: я получил от него письмо в один день с вашим первым письмом. Дай Бог ему счастья и преуспеяния во всем добром. Я и прежде имел к нему особенное расположение, – а теперь, после того, как он так хорошо у меня провел себя в течении полугода, я еще более полюбил его; и надеюсь, что он будет добрым пастырем и хорошим семьянином. В знак моего искреннего расположения, при сем посылаю ему книжку, в которой заключаются наставления для пастыря церкви. Примите на себя труд препроводить к нему при случае этот небольшой подарок.

А за ваши Муромские калачи, которые показались так вкусными не только для меня, но и для настоятеля монастыря, в покоях которого я теперь обитаю, прошу принять от меня Московского чайку, – и одну не большую ассигнацийку.

О себе скажу вам, что я, слава Богу, пока здоров, и, по мере сил, занимаюсь делами своей должности. В настоящее время веду жизнь более спокойную и уединенную, чем прежде, когда жил в кремле».

9-го числа писал мне из Иванова племянник, Единоверческий диакон Ф.С. Виноградов. В письме своем, между прочим, извещал меня о торжественном освящении преосвящ. Владимирским Иустином новоустроенной в слободе Вознесенской, близ Иванова, церкви, об определении к этой церкви священником рекомендованного мною товарища моего по академии Ф.М. Остроумова, о кончине смотрителя Шуйского дух. училища и соборного протоиерея Василия Яковлевича Цветкова и об определении на его место в ту и другую должность инспектора училища, священника П.И. Певницкого, о смерти моей бывшей хозяйки по училищу, почтенный старицы Александры Ивановны Болотовой и о некоторых обстоятельствах своего семейства.

12-го ч. писал мне из Ставрополя на Кавказе смотритель духовных училищ Ив. Бор. Акимов, товарищ по академии:

«Давно на душе лежало тяжелым гнетом то, что я, пользовавшись двугодичным дружеским расположением вашим и сам вас любивший и уважавший от души, то по хлопотам должностным, то по хлопотам семейным долгое время не писал к вам отдельных и подробных писем. В настоящее время два случая заставили меня оторвать несколько минут, чтобы переброситься с вами несколькими строками; первый случай: наш и ваш добрый друг о. Моисей переведен из нашей семинарии в Тифлисскую, к Грузинам. При прощании (а он отправился 11-го сего декабря), он просил меня написать вам, что он будет вам писать уже из Тифлиса. Перевод его совершился чудесно. Недуманно и негаданно вдруг получается из Синода бумага следующего содержания: «согласно прошению иеромонаха Моисея и ходатайству экзарха Грузии он переводится в Тифлисскую семинарию, а на его место назначен воспитанник Моск. академии некто Костяш». Лучше ли ему там будет или хуже – Бог весть. Дай Бог, чтобы было лучше.

Второй случай: давно уже мне хотелось иметь какой-либо журнал, ибо у нас в Ставрополе, при недостатке книг, редко доводится почитать что-либо. Соображаясь с досужным временем, а равно с карманом, я порешил выписывать газету «Московские Ведомости», где, среди многой чепухи, попадаются и статьи дельные, а главное, что Москва более или менее знакома, что Москва дорога каждому Русскому сердцу и что многие случаи, бывающие в ней – родной, больше трогают ретивое, я решился выписывать её, но пробившись с неделю не нашел нигде адреса; куда должно обратиться. А посему решился утрудить вас, добрейший о. Савва. На прилагаемые деньги 10 р. сер. покорнейше прошу вас принять труд обратиться, куда следует, и записать мое имя: бумага пусть будет худшая, а цена меньшая. Пересылка, если согласятся, может быть казенная, и именно, – адрес такой: «в Ставрополь (на Кавказе), начальству Ставропольских дух. училищ». Впрочем, это как можно, так можно, а нет, так и нет.

Не оставьте, добрый отец Савва, устроить, чтобы и душа провинциала услаждалась новостями, а то мы здесь сущие слепцы, по отношению к миру Европейскому и Русскому.

Нового у нас нет. Черкесы мирны и их неслышно, а награды сыпятся на военных очень.

Остаюсь я и моё семейство, состоящее из жены, сына Николая и дочери Ольги, с почтением и уважением, – вам известный смотритель училищ кандидат Иван Акимов.

Служу и живу я, слава Богу, хорошо. Жалование не большое – 300 р. сер., но квартира казенная и всё имею, как хороший хозяин. Слава и благодарение Господу Богу! Помолитесь у угодников Божиих, чтобы Бог дал здоровья. Бываете ли в лавре, в академии? Что там нового»?

18-го ч. писал мне из Ставрополя на Кавказе наставник семинарии о. Моисей:

«Вместе с ответом на письмо ваше ко мне от 26 октября, которое получил 7-го ноября, с особенным удовольствием честь имею поздравить ваше высокопреподобие с прошедшим днем вашего ангела, с наступающим праздником Рождества Христа Спасителя нашего и новым летом благодати – новым летом к нам милосердия Божия. От всей души и сердца молю Господа, да приложит Он, Всеблагий, к дням жизни вашей дни на дни и лета на лета; да не лишит вас своих милостей и щедрот и да благопоспешит вам во всех путях вашей жизни.

Теперь позвольте мне поздравить вас со званием магистра и ношением на груди вашего магистерского креста; надеюсь, что сей крест служит дальнейшим ручательством того, что грудь ваша будет сиять крестами, лентами и звездами; дай Бог мне увидеть вас хоть раз в жизни моей и полюбоваться тогда вашими регалиями. Поприще, на котором поставлены вы, скоро, – скоро выдвинет вас вперед; тогда и меня не забудьте, любезнейший отец Савва!…

Так вы теперь живете в Знаменском монастыре, – я очень рад этому. В монастыре этом я был и мне очень понравился он всем своим положением; я полагаю, что вы останетесь очень довольны настоящим вашим положением и помещением, тем более, что настоятелем в оном добрейший о. архим. Леонид – ректор Вифанской семинарии. С ним можно жить, – у него истинно ангельская душа.

Путешествия же из монастыря в кремль доставят вам много облегчения при занятиях библиотекою, потому что сими путешествиями поддерживается моцион, который необходим для здоровья вашего. Правда, что не принужденный моцион из своей кельи гораздо эффективнее принужденного, но что же делать, надо ко всему привыкать.

При случае прошу засвидетельствовать мое глубочайшее почтение о. ректору Вифанской семинарии, – архимандриту Леониду и вместе уведомить его, что его товарищ по флотской службе – Слепцов, ныне генерал-майор уже был, – на днях убит Лезгинами; – такого храброго генерала не скоро дождаться знаменитому Кавказу – его Шамиль и все Черкесы трепетали. Помолимся о упокоении души усопшего!

А что касается до Калуги, то, я думаю, вам известно, что туда 9-го декабря хиротонию получил епископскую ректор Казанской академии архим. Григорий;² в Казань же на сие место, мы полагаем, будет назначен ректором академии архим. Евгений,³ – ректор Моск. семинарии.

Объясните, пожалуйста, в чём состоит преобразование семинарий. – Что еще нового вы скажете?

Когда напечатаете свою брошюру о замечательнейших предметах в Патриаршей ризнице, то и мне пришлите экземпляр.

Я, благодарение Господу, здоров и благополучен. На днях прислали мне кандидатский оклад за три года 216 р. 62 к. серебр., о чём и уведомляю вас».

Слух о назначении на должность ректора Казанской дух. академии ректора Моск. семинарии, архимандрита Евгения, имеет основание. Об этом велась переписка между Казанским архиепископом Григорием и Московским митрополитом Филаретом. Вот что последний писал первому об о. Евгении от 25-го янв. 1851 г.:

«Ректор Московской семинарии Евгений человек честный и добрый, основательный в познаниях, тихого характера и голоса. Для своих хорош; не блистателен для внешних. Духа вашей академии я не знаю: если он подобен духу вашей семинарии, как я о ней слыхал, то архимандриту Евгению лучше бы войти в академию при вас, нежели без вас. Впрочем, думаю, что честность и рассудительность его и без вас сохранит его от затруднения. Мне желательно было бы, чтобы он продолжил службу у нас, тем паче, что теперь только вступил в должность новый инспектор: но если ректору открывается путь к высшему доверию начальства, да будет то, что служит к общей пользе, и ему может быть полезно для дальнейшей службы».⁴

При этом владыка Московский указывал еще на двух кандидатов – ректоров семинарий – Костромской Агафангела и Ярославской Никодима.

Прежде, чем получено было мною письмо от о. Моисея с вестью, между прочим, о смерти генерала Слепцова, о событии этом было уже напечатано в Московских Ведомостях. – И вот что случилось у нас с о. Леонидом по поводу этого печатного известия. – К празднику Р. Христова о. архим. Леонид приехал в свой Знаменский монастырь, где я на этот раз имел помещение. Раз пред вечерним чаем почтенный мой хозяин лежал, по причине боли в ноге, на диване в своем кабинете, а я, сидя подле него, вслух читал Московские Ведомости. Там, между прочим, напечатано было известие о смерти мне вовсе тогда неизвестного генерала Слепцова, пораженного 10-го декабря пулею на Кавказе. О. Леонид, по-видимому, не очень внимательно слушавший мое чтение, когда услышал имя Слепцова, как бы пробудился от дремоты и попросил меня повторить прочитанное. Когда я повторил, он внезапно вскочил с дивана, громко зарыдал и, схвативши меня за руку, повлек в залу. Не понимая в чем дело, я крайне испугался, при виде такой душевной тревоги моего доброго хозяина. Но он, возложивши на себя епитрахиль, обратился к иконам и попросил меня отслужить с ним краткую литию о упокоении новопреставленного раба Божия, болярина Николая: он священнодействовал, а я исполнял должность чтеца и певца. После сего, несколько успокоившись, о. Леонид разъяснил мне, кто был для него этот пораженный вражескою пулею генерал Слепцов.

О. Граменицкий к 25-му декабря писал мне:

«Приношу вам, дражайший друг мой, усерднейшую благодарность за ваши хлопоты в покупке для меня книги. Какую сладость и удовольствие доставили вы мне оным! А паче всего Богословие архим. Макария; что это за книга! что за разум! Чем больше читаешь, тем сильнейшее пробуждается желание читать далее. Не бывши слушателем высоких лекций академических, я вполне себя почитаю счастливым, что возымел случай хотя прочесть эти гениальные уроки. Не оставьте, милый друг мой, когда отпечатается, – снабдить меня его Введением в Богословие. Этот автор так мне понравился, что едва ли что можно найти выше его произведения. Да сохранит его Господь Бог и помилует! Это верно у нас в России является второй Филарет. Полезная для меня будет книга и беседы преосвящ. Евсевия, когда дойдет дело у меня до таинств. 9 бесед моего плетения отосланы на суд его преосвященства; что будет, неизвестно; а сердце трепещет что-то, как бы критическая плеть не исхлестала их в лоскутья, а мне не натянула бы носа. Но что даст Бог, – узнаем.

Дела наши по приходу самые дрянные; но просьбе казенных крестьян следствие доселе еще не произведено; а предоставлена свобода крестьянам с нами буйствовать и невежничать; не известно, долго ли это продолжится. Благочинный Приклонский для произведения следствия приезжал два раза, – и тщетно; не дают ему со стороны казенных крестьян депутата. Утешает меня только одно, что я чист пред судом своей совести».

25-го ч., в день праздника Рождества Христова, писал мне Никитского Переславского монастыря архимандрит о. Нифонт курьезное послание в стихах:

citata«Батюшко о. Савва!

citataС праздником Авва

citataВас поздравляю

citataИ радости с здравием желаю!

citataСпешу известить,

citataЧто Степан Васильевич

citataИзволил к нам прибыть

citataИ о вашем здравии известить!

citataРадуемся от души

citataЖивущие в Переславской глуши,

citataА вы этим не огорчитесь

citataИ Богу за нас помолитесь.

citataПрости!

citataДуша спасти!»

Среди Рождественских праздников писал мне из Московской академии бакалавр, соборный иеромонах Феодор (Бухарев):

«Имею честь поздравить вас с великим праздником. Желаю вам всякого дара совершенного, свыше исходящего. Душевно благодарю вас за исполнение моих поручений, и особенно за память обо мне любви вашей. Думал было я из несколько святочных дней съездить к о. Нифонту, Никитскому архимандриту. Но совершенно неожиданно встретившиеся со мною некоторые обстоятельства переменили мое намерение освежить себя этим небольшим путешествием. Впрочем, об этом прошу умолчать пред всеми, кто бы стал спрашивать обо мне. Скажите только о. ректору Леониду, вместе с моим приветствием его высокопреподобию. До крайности жалко, что мне не пришлось видеться и переговорить кое о чём с о. архимандритом. – О. ректору Леониду передайте мою просьбу – сказать, при случае, туже общую мысль о моих обстоятельствах и академическому высокопреподобнейшему отцу ректору, так как я просил у его высокопреподобия позволения на трехдневную отлучку из академии в Переславль. – Об этом и довольно.

Рад я, что вас Господь милует. Не забывайте меня, пожалуйста, в ваших святых молитвах, в которых ныне особенно нуждаюсь. Если до вашего уха коснутся какие-ниб. слухи обо мне, известите меня».