Возлюбленные мои о Христе братие и духовные чада моя, два Григория, желаю вам о Христе радоваться и тещи безостановочно в начатый вами путь, во след своего Спасителя! Еще вы здесь, в Томске, зажгли свои сердца искрою сладчайшие любве своего Создателя Господа Бога и Его единородного и единосущного Сына, Господа Иисуса Христа. Уязвившись Его любовию и скрывши сию драгоценную искру внутри себя, вы потекли во след Его и, ради сего, оставили и свои домы, и родителей, и сродников, и имение, и даже свою страну. Хорошо вы познали, что посреде мира и его соблазнов, неудобно эту драгоценную искру любве Божией сохранить непогашенною, ибо мир и его прелести, диавол и плоть – не только могут потушить эту искру, но даже и память о ней истребить. Посему невозможно работать миру и Богу. И вы добре поняли словеса своего Спасителя: аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет (Мф.16:24).
Наконец достигли вы тихого пристанища и, вот, уже четвертый год, как находитесь во святой обители, во Свято-Киевской Печерской лавре, между толикого сонма святых отец, святыми, нетленными мощами которых наполнены все ваши храмы и пещеры и которых вы учинились и сподобились быть искренними чадами и законными наследниками их добродетелей и имения. Они сеяли и трудились, а вам досталось собирать плоды: теперь имеете, кому подражать и с кого брать пример жизни.
Но вы еще тем не удовольствовались, но хощете получить некое духовное наследство и со своей Сибирской страны. Вы меня просите убедительно, дабы я собрал сведения о жизни великого старца Даниила Ачинского и прислал оные к вам, дабы вы могли отчасти подражать его житию и подвигам. Конечно, это ваше желание – самое богоугодное и спасительное, только для меня весьма тяжкое, потому что я прибыл в Сибирскую страну уже спустя четыре года с половиной после кончины старца Даниила, – следовательно, я сам его лично не видал и благодатных его словес и наставлений не слыхал.
Благодарю Господа Бога, что еще застал в живых тысячи людей, которые его лично знали и слышали из уст его душеспасительные слова, беседы и наставления. От них мог я узнать нечто, но совершенного удовлетворения получить не мог, хотя и писал к некоторым письма. Все отвечали мне очень скудно, потому что мир и его суеты все заглушили и совсем почти истребили.
Хорошо быть очевидцем подвигов знаменитых мужей и поборников благочестия и, взирая на них своими очами, извлекать для души пользу. Все достохвальное, когда видишь его собственными очами, является привлекательным, становится вожделенным и возбуждает в зрителе желание приобрести оное. Но не мало приносят пользы и повествования о таких подвигах, передаваемые очевидцами в слух тех, которые сами их не видели. Зрение, говорят, достовернее слуха; однако же и слух заслуживает доверия, если он различает речи, судя по достоверности лиц говорящих.
Вот и я приступаю к сему жизнеописанию со страхом и трепетом, потому что буду говорить только чужие слова и рассказы; боюся, чтобы в чем не погрешить, потому что я первый приступаю к описанию жизни такого великого старца, который прославил Господа Бога в своей жизни делами своими.
И вот, по любви моей к вам, мои возлюбленные братие, исполняю вашу просьбу, слушая слово ангела Господня, к Товии старшему и юнейшему реченное: тайну цареву добро хранити, дела же Божил открывати славно (Тов.12:7).
А наипаче добро, и потребно, и нужно есть проповедати пути Божии и Его истинных рабов в нынешние времена, когда по всей земле умножися нечестие и беззакония и враг-диавол разверз свои челюсти на святую, соборную, восточную, апостольскую Христову церковь. Он же, проклятый, со всеми своими полчищами и слугами, магометанами и еретиками, поднял брань и войну на Христа, на Его святую церковь и на всех православных христиан, чувственно и духовно: чувственно – войною, а духовно – страстями, разлиянием роскоши и разными грехами и беззакониями, ересями и расколами.
В такие прискорбные времена нам наипаче нужно особенное Божие покровительство и нужды верные и возлюбленные Богом Его рабы и подвижники и теплые молитвенники ко Господу Богу о церкви и о православном благочестивейшем Императоре, воинстве его и о всех православных христианах.
Призвав Бога в помощь и испросив молитв в Бозе почившего великого старца Даниила, приступаю к описанию его жизни, которая отчасти вам уже известна, ибо вы сами были в городе Ачинске и в деревне Зерцалах, сами видели тех людей, которые его лично знали, и сами вы были в его келии, подобной гробу. Хотя все это вы хорошо, своими очами, видели, однако хорошо кое-что и повторить вам.
* * *
Игуменья Евгения, города Ачинска священник Димитрий Евтихиев и многие другие о юных летах и о жизни старца Даниила пишут мне следующее:
Родом сей старец Даниил был из малороссиян, но из какой губернии – то неизвестно, а достоверно только что – из крестьян; его называли Даниил Корнильев, по фамилии – Делие. В молодости он отдан был в военную службу, в двенадцатом году был на войне с французами застрельщиком и был ранен. После французской войны были вызваны охотники учиться грамоте; в числе прочих пожелал учиться и Даниил. Был он уже фельдфебелем и имел денег до трехсот рублей, но был очень скуп, так что жалел купить себе калач; ходил с часами (это он сам про себя рассказывал). Потом, когда Бог открыл ему грамоту, он познакомился с одним диаконом доброй жизни, который дал ему довольное понятие о Святом Писании, и начал читать священные книги и жития святых отцов. Это ему очень понравилось, и он вознамерился во всем последовать жизни их. С тех пор он получил большую ревность и любовь к Богу и рассмотрел суету и непостоянство мира сего, и кратковременность жизни человеческой, и вечную будущность, и вечное праведным наслаждение, а грешным вечное наказание. Когда он прослужил земному царю семнадцать лет, то вышел ему, за верную службу, чин благородного. Но он не захотел принять чина, отказался от службы и восхотел проводить остальную жизнь свою или в монастыре, в иноческом чине, или единому в пустыне, дабы беспрепятственно послужить и поработать Господу Богу всем сердцем, и всею душою, и всем помышлением. Посему решился он сказать своему полковому командиру, что уже не желает больше служить и принять чина, а вознамерился остальные дни своей жизни посвятить на служение Богу. Командир, зная его хорошее поведение, равно и прочие начальники, уговаривали его, чтобы он служил, по данной им присяге, царю и отечеству, а потом уже Богу, а «иначе, говорили они, ты должен получить наказание». Но он решительно объявил, что не хочет более служить. Достоверно неизвестно, сие ли только поставлено было ему в вину, как противление власти, или к сему присоединилась какая клевета на него, – только взяли его под строгий арест. Но это для него было великое утешение: он день и ночь хвалил Бога. К большему его удовольствию, дозволено было давать ему книги Божественного Писания. Долгое время находился он под судом, потом ему сказали, что его должно расстрелять. Он на сие ответствовал: «буди воля Господня». Потом, чрез несколько дней, опять сказали, что надобно наказать его проведением сквозь две тысячи строя. На сие он отвечал: «мало мне этого». Потом по милостивому решению, без наказания послали его в Сибирь, в Нерчинские заводы, на работу. Шел он вместе с преступниками, в кандалах, который несколько раз хотели снять с него, но он сам никак не позволял снимать их и называл их карманными часами.
Тобольская экспедиция определила его в Томскую губернию, в Боготольский винокуренный завод, на вечную работу. В сем заводе он находился несколько лет, под управлением первого пристава, Егора Петрова Афанасьева, от которого он претерпел много гонения и даже мучения. Пристав называл его святошею и употреблял в самые тяжкие работы, но он все работы, возлагаемый на него, исправлял без опущения и по вся ночи стоял на молитве. Пищи вкушал очень мало, да и то только хлеб с водою. Среди дня, когда прочие отдыхали, он удалялся на молитву в уединенное место, где бы его не было видно. Оттого наипаче начальник Афанасьев на него сердился и насмехался, говоря ему: «ну-ка, святоша, спасайся в каторге»! Однажды, в зимнее время, посадил его, обнаженного, на крышу своего дома, велел поливать его водою из машин и с насмешкою кричал ему: «спасайся, Даниил, – ты святой»! Он ничего не отвечал ему, а молился только о нем же Богу, чтобы не поставил ему в грех сего, это же наказание он считал для себя еще малым. Потом Богу угодно было наказать того смотрителя завода, Афанасьева: вдруг повернуло ему голову на сторону, так что лицо его было уже назади. Его жена начала укорять его за неповинного старца. Тогда приказал он позвать к себе Даниила, просил у него прощения и говорил ему: «прости, прости меня ради Христа, добрый старец, – за тебя Бог наказывает меня»! Он же ему сказал: «Бог тебя простит, – я этого наказания достоин, потому что я клятвопреступник». Вероятно, под сим он разумел то, что упорно отказывался от службы, против воли начальства. После сего, Афанасьев сделался совершенно здоров и начал уважать старца Даниила. На другой же день поехал Афанасьев в город Ачинск. Ночью путники заблудились, сбившись с дороги, ибо поднялся страшный буран. Кучер говорить ему: «Это за то нас Господь наказывает, что ты вчера очень оскорбил старца Даниила. Надобно тебе просить еще заочно прощения, а то мы здесь замерзнем». Он же, Афанасьев, восплакался и сказал: «прости, прости меня старче Данииле, и избавь нас от этой беды и смерти! Более тебя держать не буду и отпущу на волю». И что же? Тут же очутились они близ дороги.
Возвратившись в завод, он немедленно написал донесение к губернатору, что такой-то Даниил не способен к работе, и отпустил его на волю, на пропитание.
Старец переселился в город Ачинск и построил себе келлию самую маленькую. Потом перешел он в дом купца Алексея Хворостова, у него также построил келлию и жил в ней несколько лет. В эту келлию двоим поместиться было нельзя. Трудно было занятие его: он трудился – по ночам копая в огородах, чтобы никто его не видал; также и в поле косил и жал хлеб до совершенного изнеможения, потом немного отдыхал и вкушал пищи. Пища его была – ржаной хлеб с водою или картофель, которого он никогда не чистил. Пред вкушением пищи он под пояс забивал деревянный клин, чтобы меньше съесть. В последние годы он жил в деревне Зерцалах у крестьянина. Здесь уже келлия у него была совершенный гроб, в которой он пребывал нагой, а платье свое оставлял в сенях, ибо в ней только мог поместиться на коленях для молитвы ко Господу Богу. Окно у него было в медный гривенник. Сия келлия и доныне стоит цела, и мы сами ее видели. Из нее он по целой седмице не выходил; светильника и лампады никогда не зажигал, но беспрестанно находился в молитве; иногда занимался и рукоделием: в сенях шил простую одежду, но платы за то не брал, разве хлеба для пищи. Милостыни отнюдь не принимал, и не давал, потому что нечего было подавать; жил в совершенном нестяжании, подобно птице: работал безмездно, к бедным ходил жать и косить, наипаче в ночное время, чтобы мало его видели. Всегда он говаривал: «лучше подавать, нежели принимать; а ежели нечего подать, то Бог и не потребует. Нищета Бога ради – лучше милостыни, а милость может оказать и неимущий; помоги бедному поработать, утешь его словом, помолись о нем Богу, – вот чрез сие можно любовь оказать ближнему». Носил он более двадцати лет тяжкие железные вериги и берестовый пояс, который уже врос в тело его, с которым и похоронили его. Еще носил он на теле железный обруч. Впрочем не задолго до смерти вериги он с себя снял. Спрашивал его один духовный его сын! «отче, для чего ты снял вериги»? Он ему ответил: «любезный мой брат, потому я снял с себя вериги, что они уже не стали приносить мне пользы: тело мое так к ним привыкло, что отнюдь не чувствует ни тяжести, ни болезни. Посему и не стали они приносить никакой пользы душе моей. Ибо только тогда бывает полезна вещь, или подвиг, или добродетель для души, когда они наносят скорбь и обуздание телу. А люди видят на мне вериги, да и думают, что я, нося оные, через это приобретаю себе великую пользу, тогда как они уже совсем мне бесполезны. Пусть лучше говорят, что Даниил ныне уже разленился и вериги с себя скинул: это будет для меня полезнее. А ты не соблазняйся о мне».
Молитва у него текла из сердца, как река эдемская; ум его всегда находился в делании сем; посему часто молитва у него прерывала его разговор, и он приходил умом в восхищение. Все разговоры его были душеполезные и спасительные – или о Боге и о Спасителе мира, об Его учении и о страданиях, или о блаженстве праведных и о наказании грешных. Все разговоры и слова его были растворены слезами и любовию, так что без слез почти ничего не мог говорить. Тело его было как восковое, лицо приятное и веселое, с малым румянцем. Часто он постился по целой седмице и более, исповедовался и причащался святых таин тела и крови Христовой весьма часто.
Когда он удалился с завода, народ начал приходить к нему, ибо еще в заводе он всех удивил своею жизнию. Посему и обращались к нему: одни, чтобы принять благословение на какое либо дело, другие – испросить душеполезный совет, а иные приходили только посмотреть на него, да и то за великое почитали, ибо он такую имел благодать, что кто только его увидит, весь изменяется, хоть бы и закоснелый был грешник: вдруг зарыдает, и признает свои грехи, и просит наставления.
Этого брата Даниила (так он себя велел называть при жизни своей: «не называйте женя отцом, говорил он, – а называйте братом, ибо все мы о Христе братия, а один есть наш общий Отец – Господь Бог, в Троице славимый»; посему называли его современники братом Даниилом), – этого, говорю, брата Даниила современники его почитали земным ангелом и небесным человеком. Он имел от Бога великие дарования: некоторые поступки его давали причину думать, что он знал дела и помышления других людей, прозревал отчасти и будущее. Говорил он больше в притчах и намеками, чтобы понятно было только тому, кому говорил; а иногда ж прямо, ежели то было полезно.
Когда старец жил еще в городе Ачинске, то, проездом по епархии, был у него в келлии, высокопреосвященный Михаил, архиепископ Иркутский. В то время Енисейская губерния принадлежала к епархии Иркутской. Владыко беседовал со старцем долгое время о разных духовных предметах. Старец говорил ему о великом его сане и его великой обязанности, – о том, как ему должно управлять такою обширною паствою, чтобы ни одна овца не погибла от его нерадения или беспечности, – и как он должен всех исправлять, наказывать бесчинников которые подают соблазн прочим. Он так о сем говорил, что владыко плакал, даже рыдал. Старец сказал: «Владыко святый, прошу тебя, благослови мне грешному поцеловать твою святительскую десницу и твои ланиты». Потом владыко хотел дать ему денег, сколько ему угодно, для милостыни, на масло для лампады и на прочие нужды. Хотя архипастырь и убедительно просил его принять от него сколько-нибудь денег, но старец совершенно отказался и сказал: «Владыко святый, на что мне деньги? Мне их отнюдь не требуется: пропитание имею от своих рук, а милостыню давать для чего мне из чужих денег? Ты сам раздай, кому знаешь и кто в них имеет нужду. Равно и лампадку для чего мне иметь, когда в душе моей тьма? А когда бывает в душе моей свет, тогда коль ми паче мне не нужна лампадка, ибо и без того светло и радостно». Владыко начал его просить, чтоб он проводил его до перевоза через реку. Старец с радостью согласился. Когда взошли на паром и стали прощаться, владыко взял в руки просфору и дает старцу. Тот же, не принимая оную из рук Владыки, отломил ее верхнюю часть и сказал: «Владыко святый, мы ее с тобою разделим пополам: верхнюю часть мне, а нижнюю тебе». Владыко удивился прозорливости старца, поклонился ему почти до земли и сказал: «прости меня, брат Даниил!» Должно заметить, что владыко в нижнюю часть просфоры искусно положил пятирублевую ассигнацию, дабы старец, не познавши, принял подаяние. Но от него сие не скрылось.
* * *
Еще тому подобное написал мне во втором письме священник города Ачинска, Димитрий Евтихиев, которого я просил подробнее узнать о старце Данииле. Он, между прочим, повествует следующее:
Два брата купцы, проезжая с Ирбитской ярмарки, зашли к старцу посетить его и принять благословение. Старец очень любил этих братьев. Так как это случилось на Святой неделе и надобно было похристосоваться по обряду христианскому, то они, вместо красных яиц, взяли с собой по яблоку, которые везены были ими с ярмарки. Старец, вышедши из келлии увидавши их, сурово взглянул и громко сказал им: «мир вам, братия!» Братья, видя старца гневным, не знали, что сказать, и в недоумении молчали. Тогда старец с улыбкою сказал им: «знаете ли, что наделало это яблоко? (А они не показывали ему яблоков). Вкусили яблочка Адам и Ева, и вот теперь все мы мертвецы, враги Господа и рабы греха». Взявши у них яблоки, он бросил их так сильно, что не осталось и малейших частиц, – все разлетелись. Братья, принявши наставление от старца, поехали домой с радостию.
Многие из жителей города Ачинска сказывали мне, что когда только они собирались посетить старца в его келлии и намеревались в какой-либо определенный день ехать в деревню Зерцалы, где старцева келлия (эта деревня от города в 17 верстах), то старец сам предупреждал их намерение и рано приезжал в город. Приблизясь к порогу дома, он всегда с улыбкою говаривал домохозяевам: «мир дому сему! Вы хотели ехать ко мне непотребному, а вот я к вам и сам пришел. На что вам меня?» Так всегда посещал он знатных людей.
В городе Ачинске был некто А.И. Орлов. По свойственному многим равнодушию, он всегда отзывался о старце вольно; но, слыша постоянно об его строгой жизни и подвигах, положил решительное намерение призвать старца е себе в дом. На другой день старец сам пришел в город и идет прямо к нему. Войдя в комнату, он громко воскликнул: «здравствуй, орел!» Орлов как ни был от природы смел, но пришел в страшный испуг и трясение и не мог сказать слова. Тогда старец сказал: «то-то, брат, ты высоко летаешь, – смотри, не пади, а то убьешься, когда крылышки-то обрежут». Вскоре после этого Орлов был за что-то отдан под суд и отрешен от должности. Впрочем, после того он питал к старцу особенно глубокое уважение.
Старец был знаком и с преосвященным Агапитом, первым епископом Томским, и уважаем владыкою. Так же и епископ Агапит искусил старца, как преосвященный Михаил, архиепископ Иркутский. Однажды епископ Агапит, при обозрении епархии, посетил старца. Когда старец провожал преосвященного чрез перевоз, владыка, желая дать ему денег, но зная совершенное его нестяжание, что если дать ему деньги в руки прямо, то он не возьмет, – подклеил под дно просфоры пятирублевую ассигнацию и, благословив старца, подал ему просфору. Старец же не взял ее в руки, но только верхнюю часть сломил и сказал: «Владыко святый! Верхняя часть – моя, а нижняя – твоя», – и денег не взял.
* * *
Один брат, известный мне и вам, жил неподалеку от старца Даниила. Диавол уязвил брата завистью против старца, потому что старца все прославляли и почитали как великого подвижника, а его – нет. Посему этот брат вознамерился умертвить старца. В одно время, взявши нож, он пошел к его келлии. Старец сам встречает его в сенях и говорит: «любезный брат, за что ты хочешь зарезать меня?... Ну ежели я виноват, так режь же!» Брат затрепетал и выпустил нож, который был под его одеждою, пал на колени, заплакал и стал просить прощения. Старец простил его и сказал: «брат любезный не надобно диавольскому внушению верить. Чего мне грешному завидовать? – Что меня прославляют? Но я этого не ищу и не желаю. Я бы тебе с любовию отдал эту временную славу, которая немало вредит душе моей, но не моя на то воля, а воля Господня, ибо Он славящих Его прославляет еще в жизни сей временной. Живи и ты так, как я живу, да проси Господа, чтобы не прославлял тебя в этой жизни, а только моли Его о прощении грехов, – и Господь прославит тебя. Но ежели будешь желать здешней славы, то, хотя бы жил и по ангельски, ничего не получишь ни в здешнем веке, ни в будущем».
* * *
Одна здешняя томская старица, из благородных, Анисья Ивановна, рассказывала мне о себе следующее:
Долгое время имела я желание посетить старца Даниила, ибо беспрестанно слышала об его благочестивой жизни, и наконец Бог привел посетить его келлию. Случилось мне придти к старцу с каким-то незнакомым человеком из купцов. Пришедши в сени его, мы сотворили молитву. Старец вылез из своей кельи, или, лучше сказать, из гроба, потому что келья его – совершенный гроб. Увидавши ого, я вся исполнилась ужаса и слезы полились из глаз моих, – я думала что увидала ангела. Он же, ничего не говоря, подошел к тому человеку, взял его правую руку и, сложив три первые перста, сказал: «так молись! Тако подобает творити на себе крестное знамение; тако мать наша святая восточная Христова Церковь учит детей своих молитися; тако предали святые апостолы и святые отцы. Тако и ты молись – и спасешися». Незнакомец ничего не мог ответить, а только поклонился ему до земли.
Потом старец, обратившись ко мне, начал своей рукой водить около носа своего и сказал: «на что же так делать? Это грешно. Это – та самая сеть, в которую птичка попадает одним ноготком, да и вся пропадает. Я и сам в молодости в эту сеть попался было; но, однако, Божиею помощию, скоро вырвался. Да, ты плохо видишь, так табак даст тебе зрение? – Нет, с него и вовсе ослепнешь. Бог дает зрение и посылает за грехи слепоту». А я, грешная, с молодости понюхивала иногда для глаз, когда они заболевали. С тех пор полно нюхать; а глаза перестали болеть, хоть я и старше стала.
Тогда я еще жила с мужем своим. Мы иногда посты не соблюдали, как должно, и хотя не ели скоромного, но по постам рыбу ели. Вот он, мой батюшка, и начал говорить о посте следующее:
«Какая тех людей ожидает радость и вечное веселие, которые сохраняют святые посты в среды и пятки, по узаконению церковному! И какое ожидает вечное мучение тех, которые их нарушают!» Потом, вздохнув, заплакал и сказал: «о, горе мне паче всех грешнейшему! О, какую те люди делают невозвратную потерю, которые против церковных правил разрешают святые посты в среды и пятки, и каких они достойны слез, что за малое наслаждение лишаются вечного блаженства! Да, некоторые говорят: что-де едим мы не скоромное, а только рыбу, – а того не знают, что мы сделались изгнанниками из рая, учинились смертными и находимся под грехом не за мясо и не за рыбу, а только за одно яблоко. А какие бы в яблоке скором и грех?... Но было заповедано не есть его: и вот в том самом и был грех, что преслушали заповедь Божию. Так и теперь: хотя бы была рыба, хотя бы масло, хотя бы и что иное; но в какие дни Церковию не позволено чего есть, того и не подобает. А кто преслушает заповедь святыя Цервви, тот грешит и за это подлежит наказанию».
Вот я, грешная, что удостоилась слышать от великого старца, которого все слова как бы запечатывались на моем сердце!
* * *
Еще сказывали мне многие следующее:
Старец, когда еще жил в Ачинске, ходил в Иркутске на поклонение новоявленному Чудотворцу и Святителю Иннокентию, первому епископу Иркутскому. Был там он в женском монастыре у игумении, которая приглашала его остаться навсегда у них в монастыре и обещалась успокоить его до смерти, потом похоронить. Он же сказал ей: «нет, я не ваш житель, – мне надобно умереть в енисейском женском монастыре у игумении». Эта игумения Евгения, у которой он помер в то время еще была барыней и жила со своим мужем.
* * *
Еще старица Мария Иконникова, томская мещанка, сама про себя мне рассказывала следующее:
Вот я, великая грешница, много по свету пространствовала, но без всякой душевной пользы. Раз пять была я в Киеве, ходила и в другие российские монастыри и к святым мощам, была и в Сарове, у батюшки Серафима, и в Иркутске, у Святителя Иннокентия. Много слышала я доброго про старца Даниила, и вот, по пути из Иркутска, бывши в городе Ачинске, зашла повидать и принять от него благословение на будущее странствие. Он же, мой батюшка, встретил меня еще на пути, не допустя до келлии своей, почти полунагой. Он, мой батюшка, взглянул на меня с самым гневным и сердитым видом и громким голосом упрекнул меня: «что ты, пустая странница, пришла ко мне? Я давно тебя ожидал; вот будешь меня помнить!» А сам палкой грозил на меня. Я вся от страха затрепетала и чуть не упала на землю; язык оцепенел и не могу ни бежать, ни слова сказать, ибо знаю свою вину. Он же начал говорить следующее: «зачем ты бродишь по свету, да обманываешь Бога и людей? Тебе дают деньги в Киев на свечи и на молебны, а ты их тратишь на свои прихоти: много станций ехала на подводах, нанимала, тратя данные Богу деньги; в таком-то месте пила вино и столько-то его купила, а в таком-то месте пустое празднословила». И так, он, мой батюшка, рассказал мне все, что я и сама уже позабыла, как будто со мной ходил он и записывал дела мои. Я стою ни жива, ни мертва. Он же еще сказал: «теперь уже полно тебе ходить по свету, – ступай и живи в Томске, питайся от своего рукоделия, вяжи чулки; а когда устареешь, тогда для пропитания собирай милостыню. Да слушай же, больше не ходи в Россию».
Потом пошел он во свою келью, а я поклонилась и отправилась, не сказав ему ни слова.
Пришедши в Томск, я отложила попечение о странствовании, начала жить дома и заниматься рукоделием. По прошествии полгода, мои сродники и знакомые молодые люди начали собираться в Киев на поклонение и стали звать меня с собой, чтоб я их проводила до Киева, потому что дорога мне знакомая. Я долгое время сначала не соглашалась, потому что старец Даниил не дал мне благословения ходить. Но наконец, по усиленной просьбе, согласилась, и отправились мы в путь. Прошедши три тысячи с половиной верст, пришли мы в Саровскую пустынь, сначала в гостиницу, а потом к батюшке Серафиму – принять на путь благословение. Он всех моих спутников принял ласково, всех благословил и дал сухариков на дорогу, а меня, грешную, не благословил и даже прогнал, ни слова со мной не сказав. Вот прожили мы с неделю; ежедневно мои спутники к нему ходят, и он наставлял их душеспасительными словами, а меня и на глаза не принимал, сколько я к нему ни приходила. Наконец, мои спутники начали собираться в путь, и только дело было за мной. Посему я решилась батюшку Серафима беспокоить и, пришедши к его келлии, закричала со слезами: «батюшка Серафим, благослови меняв путь, – товарищи мои хотят идти!» Вышедши из келлии, он сурово взглянул на меня и громко сказал: «нет, нет тебе благословения! Зачем ты пошла в Россию? Ведь, тебе брат Даниил не велел больше ходить в Россию! Теперь же ступай назад домой!» Я ему сказала: «батюшка, благослови меня сходить в последний раз; больше уже ходить не буду». Он же громко отвечал: «я тебе сказал: ступай назад, а вперед идти нет тебе благословения!» Я ему еще сказала: «батюшка, как же пойду назад одна: такой дальний путь, а денег у меня ни копейки?» Он же ответил: «ступай, ступай обратно. И без денег довезут на лошадях до самого Томска». После сего благословил меня, дал мне один сухарик и сам затворил дверь. Я пришла в гостиницу, поплакала и простилась со спутниками: они пошли в Киев, а я – в Нижний Новгород. Там нашлись мне попутчики, наши томские купцы, и довезли меня до самого Томска. Вот и исполнилось слово батюшки Серафима. Так далеко видят и слышат один другого рабы Божии, – за четыре тысячи верст! А я, по слову старца Даниила, собираю милостыню. Но тогда, когда он говорил это, я того не предвидела, потому что имела детей богатых; а теперь давно уже всех похоронила.
Монахиня Сусанна, казначейша иркутского Знаменского монастыря, о старце Данииле пишет ко мне следующее:
Всечестнейший отец Парфений! О жизни и подвигах великого старца Даниила не могу я передать вам подробного сведения, но только скажу нечто. Была я, грешная, в его келлии и видела, что она была подобна гробу: выкопана в земле, ширины – вершков двенадцать, вышина и длина оной – в его рост, и окошечко, на восток, самое маленькое. А как он в ней подвизался, этого уже не знаю. Вид его казался мне ангелоподобным; беседа его для меня, недостойной, была столько усладительною, что я забывала сама себя, хоть я сама, великая грешница, и много читывала божественных книг. Он говорил, как мне казалось, не читанное, а виденное, при озарении благодатию, все самим им или чувственно, или духовно. И тогда я так думала, да и доныне так помышляю, ибо невозможно столь коротко и вразумительно сказать и изъяснить красоты небесные, как он, бывало, начнет рассказывать о праведниках – кому за какие подвиги какие уготованы венцы и награды и что ожидает грешников. Спрашивала я его о посте, и он всегда говорил: «я, грешник беспрестанно ем и пью и не знаю, что тебе сказать: знаю только, что, по захождении солнца, хлеб да вода – добрая еда; а кто как хощет. Надобно иметь более всего смирение и страх Божий». Я его еще спросила, сколько должно молиться Богу и когда, и этого также он не назначил, а говорил: «всегда, беспрестанно имей Господа пред очима своими, и Он научит тебя на вся благая». Потом я об Иркутском монастыре спросила, и он мне ответил: «был и я там. Там очень простенько для спасения души своей; можно и там спастися».
Когда же я отправлялась совсем в Иркутск, он очень был рад и весел. Я спросила его: где же мне, батюшка, благословите остаться: в Иркутске, или в общежительный монастырь возвратиться, – он сказал: «я не знаю; Бог знает». Я еще просила, чтоб он назначил мне для жительства обитель, но на это он мне сказал: «я – человек, а не Бог; я тебе назначу, а тебе что-нибудь будет невыносимо и ты скажешь: я бы здесь не осталась, да вот он велел, – и тяжело тебе будет. А кому где сам Бог определит жить, там и всякие скорби бывают легки». Я опять просила его благословения, и он сказал: «ты сама узнаешь, – сердце твое тебе скажет, ты почувствуешь сие в ту же минуту и там останься с благодарением Господу».
Вот я и шла всю дорогу, от Ачинска до Иркутска, размышляя: как же может то случиться, что мне сказал старец? Во скольких я была монастырях в России, но мне не падало на сердце – где лучше остаться, а все казались хороши. Но в Иркутск влекло меня обещание поклониться святым мощам великого Чудотворца Святителя Иннокентия, данное при моем исцелении. Наконец достигла я Иркутска. Немного остановившись в Вознесенском монастыре и исполнивши свое обещание, пошла я в город. На пути виден был девичий монастырь: ограда низкая и кельи также едва видны из-за ограды; а в ограде мне казалось, что рай насажден. И я не ушла так из города в Вознесенский монастырь, но зашла в девичий монастырь. Подхожу к святым воротам, – вдруг такое встретило меня благоухание, что я даже остановилась, будто сзади кто следы ног моих обрезал, чтобы не возвращаться мне, а остаться тут. Какое-то сделалось радостное в сердце ощущение, как будто бы оно сказало: останься здесь. Я тут же вспомнила слова отца Даниила, как будто сам при мне он был. Когда же я вошла в церковь, то вид Распятия так меня поразил, что я долго не могла сойти с места, где стояла. Старец еще говорил мне: «ну, Мария, много у тебя будет, по-видимому, друзей в монастыре, будут тебя и уважать в глаза, а в ребрушки будут стрелы пущать, – клевета и зависть будут тебя преследовать всюду, а уличить тебя будет нечем. – Господь сам будет твоим защитником». Сие также оправдалось, – так я живу по настоящее время. Иногда поражают меня скорби сильно и я впадаю в уныние; а иногда почувствую какое-то тайное утешение в душе моей: верую, что Господь не забыл меня; вспомню слова старца Даниила – и подкрепит меня сила Божия.
* * *
Еще Анна Семеновна сама про себя мне рассказывала следующее:
Пришедши в Сибирь, на чужую сторону, разлученная со всеми своими родными, и поселившись в городе Ачинске, я плакала три года, отчего повредила свои глаза, так что плохо стала видеть, – уже на глазах начали появляться бельма. Слышав многое о старце Данииле, начала я просить одну женщину, чтоб она свела меня к старцу. Она отзывалась тем, что старец нас не примет; но я усердно просила, чтобы хоть до кельи меня проводила, и она, наконец, согласилась. Подошедши к келье, я вся исполнилась слез и, зарыдавши, вскричала: «батюшка Даниил, благослови меня горькую на чужой стороне!» А сама стою на коленях. Вот он, мой батюшка, вышел из кельи и спросил меня, что мне надобно. Я сказала: «благослови». Тогда положил он свои руки на мою голову и крепко пожал, так что сделалось у меня в голове волнение. Потом посмотрел мне в глаза и дунул прямо в них. У меня вдруг открылся другой свет, так что мне показалась его келья золотою и сияющею, и сердце мое исполнилось такой радости, что я была как бы уже не на земле, а в раю. Шла я домой, не знаю, по земле ли, или по воздуху. После того прошло вот уже лет 15-ть, и, благодарю Господа, глаза видят, слава Богу, хорошо.
* * *
Александр Данилович Данилов, купец ачинский, сын крестный и духовный старцу Даниилу, из уважения к великому старцу носит, по имени его, отчество и фамилию. Он теперь имеет пребывание в городе Енисейске. О старце говорил он следующее:
Когда я проживал в городе Ачинске и находился еще в жидовстве, то часто слышал я о старце Данииле, что он – великий раб Божий. А я уже в то время начал иметь сомнение относительно еврейского закона и уже отчасти исследовал свои заблужденья. Наконец, мне захотелось видеть старца и поговорить с ним. Когда я вошел в келью его и начал с ним разговор, то почувствовал в сердце моем какую-то сладость и радость и познал его быти истинного раба Божия, и полюбила его душа моя. Равно и он полюбил меня. И стал я к нему приходить и просить его святых молитв. И вот, за его святые молитвы, Господь Бог открыл мне истинный путь, и я истинно познал, что Иисус Христос есть истинный Мессия и Искупитель мира, предсказанный всеми пророками, что Он есть Сын Божий, прежде еще век непостижимо от Отца рожденный, а потом, ради нашего спасения, от пречистая и пресвятые Девы Марии воплотившийся, рожденный, пострадавший и погребенный, воскресший и вознесшийся на небеса, и что Он же паки, во второе Свое пришествие, придет судить живых и мертвых.
И сделался я христианином, только еще кроме крещения. За молитвы старца успел я убедить и жену свою, и детей, и еще мою сестру с мужем, который теперь называется Петр Иванов Розанов, Ачинского собора церковный староста.
Потом начали мы готовиться к св. крещению. Я пришел к старцу и начал просить его, чтоб он был мне отцом крестным, принял бы меня от святой купели; он же никак на это не соглашался. Я много просил его, припадая к ногам его; но он был непреклонен. Наконец, я сказал: «ежели ты не хочешь быть моим отцом крестным и восприемником от святой купели, то я отложу крещение». Тогда он заплакал и сказал: «победил. Буду, буду твоим отцом крестным».
Вскоре за сим, благодатию Господа моего Иисуса Христа, принял я святое крещение со всем семейством; то же сделала и сестра моя с мужем.
Итак, для меня сделалось драгоценным имя Даниил; и потому усвоил я себе фамилию – Данилов, дабы знали и дети мои, и все потомство мое помнило, почему они прозываются Даниловы: их отец имел наставником и отцом крестным великого старца Даниила.
Но о жизни и подвигах старца и отца моего я ничего не могу передать вам, потому что я с ним вместе не жил, а находился все в суетах мира сего. Скажу только, что велик был старец и верный раб Божий; ибо все его дела и подвиги, и слова, и вся жизнь его являют сие. Две кельи его удивляют всех зрящих на них. Одежду он носил – только по названию одежду: ежели бы бросить ее на улице, то никто бы ее не поднял. Тело его было как бы восковое. Пища его была хлеб, и то больше гнилой, да еще иногда – картофель, и то нечищеный, а питие – вода. Никто его не видал ядущего, ибо он принимал пищу больше по вечерам, да и то не каждый день. Нестяжание его было совершенное: он как ничего не имел, так ничего не желал и ничего ни от кого не принимал. Даже я едва мог убедить его принять от меня новый молитвослов, потому что мне хотелось получить в наследство его старый, который я и получил от него и блюду, как великую святыню, для памяти благословения. Если бы продавать сию книгу, то никто бы не дал за нее и десяти копеек, а для меня она – неоцененный дар. Имея таковое нестяжание, старец говорил, что и самая малейшая вещь, или украшение, приносит вред душе, любящей Бога. Сколько я ни убеждал его, чтоб он взял от меня хотя малую милостыню, он никогда на это не соглашался. Только в одно время он мне сказал: «брат Александр, я у тебя никогда ничего не хотел взять, а теперь прошу тебя: купи мне масла постного, конопляного или льняного, а для чего – это открою тебе, как возлюбленному моему брату». Потом показал мне свое колено и сказал: «вот, в этом колене, завелись черви... Да черви то бы ничего, пусть едят мое грешное тело, ― оно того и стоит, – но то беда, что нельзя стоять на молитве». Я, как взглянул на его колено, очень испугался: на нем, от молитвенного стояния, наросли струпья бугром, а под ними копошились черви. Тот же час я исполнил просьбу его с любовью, и после он меня благодарил.
Молитва у него, должно быть, была беспрестанная и духовная, потому что он весьма любил молчание, так что и нужное говорил кратко и мало, да и то больше притчами, а разговоров мирских, политических и исторических, даже отнюдь не терпел. Когда я куда отправлялся в дальний путь, то ходил брать у него благословение. Однажды он мне сказал: «брат мой, прошу тебя, не беспокой меня своим посещением, ибо когда ты у меня бываешь, то я после о тебе сожалею, и оттого претерпеваю не малый вред для души моей, потому что ум мой оставляет свое дело». И я, с тех пор, стал опасаться – беспокоить старца.
Вот что я мог упомнить из жизни старца Даниила; закончил свой рассказ Александр Данилович, – а более ничего не могу сказать вам.
* * *
Петр Борисов Шумилов, томский мещанин, о старце Данииле рассказывал мне следующее:
Когда я, по обещанию моему, странствовал в России по святым местам, то на обратном пути из Киева, в 1843 году, проходя свою Сибирскую страну, желал было видеть старца Даниила, но не сподобился.
На пути, около реки Иртыша, встретился со мной знакомый брат, молодой юноша, крестьянин села Красной-Речки (село сие от деревни Зерцал, где келья старца Даниила, только в шести верстах). Брат этот, именем Дорофей, ученик старца Даниила, весьма кроткий, смиренный и послушливый, весьма удивил меня тем, что, идя в дальнюю страну, не имеет при себе ни сумы, ни посоха, ни денег. Я спросил его, почему он так легко идет и он мне отвечал: «так было угодно моему старцу, отцу Даниилу, ибо он благословил меня в этот путь, – конечно, по моему желанию, – и сказал мне: иди, брат, во след Христа по-апостольски, по тесному пути, и не бери на путь ни сумы, ни жезла, ни денег. – Господь тебя не оставит и пропитает, – а с половины дороги поедешь вместе с архиереем и будешь монахом. – Вот, поэтому, я и иду так, с одною надеждою на Бога и на молитвы старца Даниила».
Что же? – Когда этот брат Дорофей, уже прошедши Екатеринбург, был около Кунгура, – вдруг приближается к нему преосвященный Евлампий, бывший Пермский викарий, епископ Екатеринбургский, проезжавший тогда на назначенную ему Орловскую епархию . Увидав странника, он остановился и спросил его, откуда и куда идет. Узнав, что путник из Сибири идет в Киев, владыка посадил его с собой, привез в Орел и оставил его пожить при себе, как истинного раба Божия. Тот прожил при владыке около двух лет, и потом владыка отпустил его в Киев на поклонение. А после Дорофей пожелал остаться в общежительной Белобережской пустыне, в которой и до-днесь пребывает, уже давно пострижен в монашество и наречен в пострижении Д. – Преосвященный Евлампий после был епископом Вологодским, а потом и архиепископом Тобольским. Владыка этот уже скончался, будучи на покое в Свияжском монастыре, Казанской губернии.
Один духовный брат, ходивший беседовать к старцу Даниилу, говорил мне: «во един от дней, бывши у старца, побеседовавши и простившись, вышел я из кельи обратно: только, вдруг, вздумалось мне посмотреть к старцу в окошечко, полюбопытствовать, чем старец занимается один в келье, и послушать. Вот и подполз я к окну на коленях тихонько; но вдруг из окна появилось пламя и едва не опалило меня. Я, испугавшись, вскричал: «батюшка Даниил, прости меня грешного!» Старец из кельи ответил: «Бог простит тебя, брате; но вперед так не делай и сего не испытывай».
* * *
Еще Александр Данилов сказывал мне следующее:
Когда я переехал на жительство в Енисейск, вытребована была из Иркутска в игуменьи Енисейского женского монастыря монахиня Евгения, послушница и духовная дочь старца Даниила. Потом как мать-игуменья, такожде равно и я – начали звать старца в Енисейск, в женский монастырь, на жительство. Он долгое время никак не соглашался на это и говорил: «надобно хорошенько посоветоваться с келлией своей, а она меня не отпускает». Наконец, в 1844 году, согласился ехать в Енисейск: и так как мне случилось быть у него в январе месяце, то он пожелал ехать вместе со мной. В день выезда из города Ачинска он несколько раз отказывался ехать в Енисейск и говорил: «меня не отпускает моя келлия, – надобно еще спросить ее»; но по усиленной просьбе согласился выехать того дня. Отъехали ли мы верст пять от города – не знаю (быть может – гораздо менее), как поднялась страшная буря и от крутившегося снега не видно было и дороги. Сколько не усиливался бедный извощик ехать далее, увеличившаяся буря заставила нас воротиться в город. Тогда старец, вошед в дом, сказал: «вот, мы воротились, поедем завтра!» И действительно, в ту же ночь, на той станции убили человека. Тогда-то мы узнали истинность слов старца: «видишь на море волны, – не пускайся в море».
* * *
Еще священник Димитрий Евтихиев пишет следующее:
В 1843 году, в январе месяце, старец оставил нас и уехал из Ачинска в Енисейск, Енисейского монастыря игумения Евгения, в свое время, по наставлению старца Даниила, оставила жизнь мирскую и поступила на подвиг монашеской жизни. Он обещался пожить при ней, и, как она сама удостоверяет, все, что он говорил относительно ее, исполнилось верно. В Енисейском монастыре и жизнь свою окончил старец. За три дня до смерти он пришел к игумении, собрал всех сестер, дал им наставление и сказал: «я от вас уеду скоро, скоро!» Сестры опечалились: они думали, что ему у них не понравилось и что он хочет опять уехать в Ачинск. Потом велел он позвать священника, отца Василия Кассианова, исповедался у него и причастился святых таин Тела и Крови Христовой. После причащения стал на колени и, помолившись Господу Богу, на руках игумении кончался 15 апреля, 1843 года
* * *
Наконец, свидетельствует о старце Данииле и сама настоятельница енисейского Христорождественского девичьего монастыря, игумения Евгения, своеручным письмом следующее:
Достопочтеннейший старец, отец Парфений! Хотя я вас лично и не знаю, но вынуждена отвечать на второе ваше письмо о богоугодном старце Данииле. Видно, так Богом определено вам испытать и узнать о жизни странника. Я вам не могу писать о его жизни подробно, а что только знаю, то напишу.
Во-первых, как он предуказал в молодости моей жизнь мою, так, по словам его, и сбылось.
Потом писала она о молодых его летах, что я уже и поместил в начале сего жизнеописания.
Далее пишете следующее:
Не могу я точно определить, в котором году он прислан в завод и выпущен на пропитание; но только, должно быть он пришел в Сибирь между 1821 и 1824 годами. Мы уже познакомились с ним в Ачинске 1827 года: он стал тут посещать нас. Мы всегда принимали его как почтенного старца, и он показывал себя за блаженного; только мы принимали слова его всяко: иногда поверяли и находили правильными, а иногда пропускали просто. В Ачинске начали мы строить дом, и он неоднократно повторял: «не стройтеся, ибо вам в нем не жить: хозяин умрет, а дом на болоте, – он потонет». Потом, обратившись ко мне, сказал: «ты не знаешь, что Владычица уже давно уготовала тебе черное покрывало: тебя ожидает обитель, ты будешь монахиня, казначея и игумения; у тебя будет монастырь богатый, церковь – богаче того, а дом – вдвое того». Но мы все это принимали за басни и выстроили дом. Старец, однако же, в нам ходил не редко и всегда бывало одно повторяет: меня все в монастырь отправляет и говорить: «скоро, скоро у Катеринушки крылышки-то отпадут и Катеринушка упадет». А мы, как завлекла нас мирская суета, ничего не понимали. И что же? – В доме мы прожили всего, только девять месяцев, – муж мой, хозяин дома, помер, а имущество наше было описано по делам, начавшимся после его кончины. Вот и дом потонул!
После смерти покойного моего мужа протекло три года все в хлопотах. Потом, как уже решила я свои дела, тогда уже рассмотрела, что мне Богом определено поступить в монастырь. Я спрашиваю старца: «куда мне благословите идти – в Иркутский ли иди в Енисейский», и он мне сказал: «поезжай в Иркутский; будешь и в Енисейском». Я на это ему ответила: «зачем же так?... В один который-нибудь». Тогда он сказал: «и рада бы не шла, да вызовут в Енисейский». Вот, не правда ли и это?...
Когда я жила в доме, то всегда звала его в себе и даже хотела ему выстроить в саду келью, по его желанию. Он мне говорил: «ты и сама живешь на болоте... Когда будешь жить на твердой земле, тогда я в тебе приду, – ты меня и похоронишь».
Так и случилось, ибо через десять лет моей жизни в монастыре, когда я поступила в игуменьи, во мне приехал дорогой мой гость с Александром Даниловым и, только что вступил в мою келью, сказал: «вот теперь ты на твердой земле. Я приехал в тебе погостить, а ты меня и похоронишь».
Погостил дорогой мой гость только три месяца – и преставился 15 апреля 1843 г., в четверток на Пасхе.
Накануне его смерти я пошла к нему похристосоваться и с прискорбием призналась ему, что хочу оставить свою должность. Он на сие мне сказал: «не думай этого никогда, – тебе эта должность положена до конца твоей жизни и управление твое будет благополучно и изобильно». Я спросила: «а без меня – как?» На сие он ответил: «об этом надобно помолчать».
И подлинно, так Господь благословляет меня и милует, да и высшее начальство жалует.
Подвиги старца Даниила были самые трудные, и в такой жизни он провел более тридцати лет. Пищею его был один хлеб с водою; да и то он никогда не вкушал досыта. Он имел на себе только одно рубище, которое хранится у женя; многие берут его на излечение от болезней, и бывает по вере их польза.
Накануне своей смерти он с удовольствием осматривал все в ограде и говорил мне: «завтра меня уже не будет. Вы не говорите, что я уехал, а скажите: был, да нет Даниила». И подлинно так: с вечера был здоров, в двенадцатом часу ночи заболел, в утреню исповедался, а в раннюю литургию причастился святых таин Тела и Крови Христовой. Он мне сказал: «приди ко мне в третьем часу». Пришедши, я послала за священником, и тот прочитал отходную. Старец стал на колени. Когда я поддерживала его за плечи, он сказал мне: «Бог тебя простит, мое золото», и с этим словом скончался.
Когда начали обмывать его, то усмотрели на теле его берестовый пояс, уже вросший в его тело, и кровь, запекшуюся около пояса; с тем его и положили во гроб. Я с радостию похоронила такое сокровище в монастырской ограде.
По смерти старца явилась на лице его такая живая улыбка, что он совсем не походил на мертвого.
Вот, достопочтеннейший старец, что я знала, все подробно описала вам; больше ничего не знаю. Я твердо уверена, что он был муж жизни духовной и благочестивой. И, вот, мне недостойной Господь определил быть под его руководительством.
Скончался он около шестидесяти лет от роду. Вот как страннику Господь сподобил окончить жизнь свою! На похороны его столько стеклось народу, что подивиться надобно. Странника вовсе не знали в нашем городе, а все собрались в церковь – от мала до велика. Когда же несли тело его мимо кельи покойной моей предместницы, а она уже была тогда слепая и ничего не могла видеть, – то и она увидела свет; будто бы блеснула молния. В церкви же, хотя и зажгли все местные свечи, был какой-то еще особенный свет; многие чувствовали какой-то приятный запах и говорили: «вот как Господь возлюбил странника и прославляет трудника Своего!». И теперь многие приходят служить по нем панихиды, берут земли с его могилы, и бывает по вере их в болезнях отрада.
Впредь Бог весть что будет; только я уповаю на Господа Бога и на Его великие благости к нашей обители. Уже мне не дождаться того; но буди во всем Его святая воля! Да я уже и сама почти на пути к своему отечеству...
Итак, достопочтеннейший старец отец Парфений, я хотела было умолчать, потому что не мне прославлять таких подвижников; но убедило меня ваше второе письмо. Посему, что я знала и видела, все вам описала, не убавила и не прибавила. Видно Господу Богу так угодно, и Он вам так повелел что через десять лет после кончины старца вы меня спросили. Я бы сама никогда не отважилась описать жизнь такого великого подвижника. Всегда и всякое дело я отдаю на волю Божию, и теперь не знаю, для чего вы меня спросили и даже вынудили. Буди же во всем Его святая воля! Может быть Господь и не поставит мне, недостойной, сего во грех.
Еще вы написали Данилову; но он вам ничего не может описать подробно, разве только припомнить фамилию старца. Я вам не советую больше искать и изведывать. Ежели хотите быть его сотрудником и подражать его подвигам, это – доброе дело: ибо кто на Господа Бога положится, тот не обложится и многого не ищет, – едино нам на потребу.
Итак, достопочтеннейший старец, спасайся о Господе и меня, убогую инокиню Евгению, не оставь в своих молитвах.
Остаюсь самолитвенница ваша, посильная богомольщица, игумения Евгения.
10 августа 1853 года.
Енисейский женский монастырь.
* * *
Вот, возлюбленные братие, два Григория, все, что только я мог собрать, по вашему прошению, о жизни великого старца Даниила, прежде бывшего Ачинского, а теперь Енисейского. Может быть я не вполне удовлетворил вашему пламенному желанию и сообщил не столько, сколько вам хотелось узнать о нем; но что делать? Я и сам знаю, что мало собрал и написал. От современников старца по всей Сибирской стране осталось множество преданий и наполнены о нем разговорами все домы и собрания. Одни рассказывают с удивлением об его подвигах, другие припоминают его слова и наставления, иные удивляются его прозорливству, а некоторые воспоминают со слезами благодеяния, полученные от него: некоторые в телесных болезнях – помощь, другие от душевных страстей и грехов освобождение, а иные в тяжких скорбях получили утешение. Есть не мало и таковых подвизающихся в духовной жизни, которым, по многом испытании, преподал он высокое учение о том, каким образом беспрестанно иметь Бога пред очами своими, то есть непрестанно созерцать Господа Бога умом и совершать молитву Иисусову внутри сердца. Доныне еще некоторые, около города Ачинска, обретаются в живых его ученики и истинные наследники, – живут в отшельничестве, в пустынях и на пасеках, хотя уже и немного их осталось.
Много бы можно было собрать о жизни старца Даниила и его словес и наставлений, ежели бы я сам побывал около города Ачинска и в деревне Зерцалах, потому что там было постоянное пребывание старца. Но обстоятельства мои не позволили мне там побывать, и потому не могу больше написать вам о старце Данииле. Хотя я видел и многих его современников, но иные уже позабыли, другие не могут подлинно передать, а многие уже скончались.
Итак, возлюбленные братие, будьте довольны тем, что я мог собрать и написать, – хотя и немного, да верно. И от этого есть чем воспользоваться, есть чему подражать и есть с чего взять пример.
При сем возвергаю себя на благость Господа моего Иисуса Христа и на предстательство Пречистыя Его Матери, Пресвятыя Богородицы, Приснодевы Марии, поручая себя святым молитвам в Бозе почившего великого старца Даниила. Прошу и ваших святых молитв.
Остаюсь и я ваш самолитвенник, паче всего мира непотребнейший, странствующий инок святые горы Афонския, общежительной Пантелеймоновой русской обители, всех последний Парфений грешный.
28 Июня 1854 г.
* * *
Прошло 26 лет с тех пор, как блаженный Даниил почил смертию праведника. 15 лет минуло после того, как инок св. горы Афонския, ныне настоятель гуслицкого Спасо-Преображенского монастыря (Московской епархии) игумен Парфений, собрал и издал о нем некоторые сведения. Но памятование о Данииле, в это немалое время, не только не ослабело и благоговение к нему не только не умалилось, но то и другое более продолжаются и возрастают. В это же время о старце Данииле сделалось известным нечто такое, что еще не было известно и не сообщено о. Парфению. Почитатели памяти блаженного Даниила обращаются ко мне, как лично его знавшему, с просьбою – написать то, что мне о нем известно. Исполняя благочестивое их желание, при напечатании вновь сказания о Данииле, я присоединяю к оному новые сведения:
* * *
I. Иркутского Знаменского монастыря игумения Сусанна (та самая, которая упоминается в сказании инока Парфения) передала мне записку следующего содержания:
В памятной книге кунгурского купца Ивана Титова записано: «1823 года сентября 27 дня, были мы в казанском Спасском монастыре и потом в Ивановском, где прикладывались к св. мощам Германа, и случайно увиделись с трудником, следующим в Сибирь, Даниилом Корниловым Делие.
«1824 года, сентября 15 дня, Полтавской губернии, уезда города Кобеляки, местечка Новые-Сенжары, из казаков, Даниил Делие проследовал чрез Кунгур в Сибирь и остановлен в Томской губернии, от Томска в 300 верстах, в Боготольском заводе. Приписан к Боготольской волости и проживал в городе Ачинске».
* * *
II. В 1864 году обращался я к Кобелякскому о. протоиерею с письменною просьбою – собрать и доставить мне сведения о казаках местечка Новые-Сенжары Делие и, если возможно, о принадлежащем к сей фамилии Данииле Делие, на что о. протоиерей Андреевский 1-й, от 9 октября 1864 года, прислал мне следующее донесение к нему местечка Новые-Сенжары благочинного Николая Базилевича: «14 сего июня 1864 г. я отправился в хутора Кустоловские, где ныне живут казаки Делие, разстоянием от Сенжар в 14 верстах, и обратился к старшему из них, казаку Василию Делие, имеющему от роду 68 лет и уважаемому всем Сенжаровским обществом за его честность, справедливость и трезвость. Он – старик еще крепкий, в силах, пресвежий и, как видно, крепкой памяти. Сего-то казака, Василия Делие, Даниил Делие был двоюродный брат; он его совершенно помнит и до взятия его в военную службу жил с ним в одном дворе. О Данииле казак Василий Делие сказал мне следующее: Даниил был сын его родного дяди Корнилия и Агафии Корнилиевой Делиевых, что оказалось и по справке с метрической книгой новосенжаровской Успенской церкви, где акт рождения Даниила записан так: «1784 года под №67 мужеска пола, декабря 12 дня родился у Корнея Делиенка и жены его Агафии сын Даниил; восприимал Андрей Серенко». Родители его жили в м. Новые-Сенжары, в приходе Успенском. Даниил в малолетстве жил – как и другие, по свойству своего звания, но в неприличные проступки, до взятия в военную службу, ни в какие не вдавался, нрава был смирного и не памятозлобив, грамоте, по тогдашнему обыкновению, не учился. Отец его Корнилий, за двадцать лет до смерти своей, впал в помешательство ума, но умер христианскою кончиною, последовавшею на второй день светлого праздника Воскресения Христова. Мать была старательная хозяйка, честного поведения. Даниил летах в 15-ти подвергся также отцовской болезни – род горячки, и домашние полагали, что и он будет одержим такою же болезнью, как его отец; но, пролежавши в доме в такой болезни один месяц, он отправлен был в Полтаву в богоугодное заведение, а оттуда, через месяц, возвратился в дом здоровым, и после уже не подвергался той болезни. После сего, он выучился играть на басе и с товарищами своими занимался игрою, как режеслож; но дед был этиж не доволен, велел ежу оставить игру, а занижаться хозяйством. Даниил послушал деда, вовсе оставил это ремесло и с братом своим Иваном, которого теперь в живых нет, заменяя болящего отца, занимался домашним хозяйством и земледелием усердно и честно. Даниил был холост. В 1807 г. в январе месяце, Даниил был принят, в Ново-Сенжаровском волостном правлении, в ратники. Когда он был в домовом отпуске, то рассказывал, что из ратников, чрез два года, он определен был в артиллерию и там, в батарейной школе, в два месяца выучился грамоте; был в сражении под Бородином, где около его орудия было восемь человек солдат, но по окончании сражения остался он с одним только своим товарищем. В 1813, 14 и 15 годах находился в Париже и оттуда два раза писал письма к своим родным, на имя бывшего тогда приходского протоиерея Петра Базилевича; при первом письме раз прислал родным своим шестьдесят рублей, а при втором – двадцать пять. В 1820 году Даниил приходил один раз, и то только на три дня, в домовой отпуск, под праздник Усекновения честныя главы Крестителя Иоанна. В это время он был уже унтер-офицером и по батареи – каптенармусом. В отпуске сем вел строгую жизнь, советовал домашним сколько можно чаще молиться Богу и особенно не оставлять молитвы утром и вечером, несмотря ни на какую усталость после дневных трудов; в день праздника Усекновения, постился до захода солнца и, по заходе укрепил себя хуторским ужином; занимался, в продолжение того дня, чтением христианской книги, приостанавливаясь и рассказывая своим слушавшим домашним содержание чтения. После трехдневного своего пребывания в доме, при прощании с своими родными, дал родному своему брату Ивану двадцать пять рублей, а упадающую на него часть земли, до пяти десятин, подарил племяннику своему Петру, которого также в живых нет; он сказал, что у него более денег нет, а какие были у него прежде, те употребил на устройство икон в церковь, – но именно в какую, о том не объявил. Прощаясь, он сказал: «более но ожидайте моего прихода в дом: куда-нибудь залезу в щель, как муха, и там век доживу», – и поехал с братом Иваном, который отвел его в г. Лебедянь, Харьковской губернии, где находилась его батарея. В 1822 году узнали мы, что батарея, где находился Даниил, будет проходить чрез Полтаву, на м. Решетиловку, для военных действий против турок. Брат его Иван отправился в Решетиловку, для свидания с ним; и действительно там батарея та дневала, но Даниила в оной не было, и никто из солдат той батареи не знал, где он остался, Иван Делие явился к полковнику той батареи, чтоб узнать, где находится брат его Даниил; полковник объявил ему, что брат его остался в Полтаве и что он его не сыщет, – Даниил посвятил себя на богоугодные дела. Чрез полгода после сего прослышали, что он находится в с. Диканьке, Полтавского уезда, куда и поехала тетка Даниила, жена Ивана Делие, на поклонение чудотворному образу Св. Николая, находящемуся в том селе, в Николаевской церкви; там его видели и узнали, но при расспросе тетки, ей не признался, а пришел только к возу ее и спросил, с кем она приехала; та отвечала, что с его двоюродною сестрою, Дарьей; он посмотрел только на них и, сказав: «я вас не знаю», – скрылся от них. По уходе его, женщина, неизвестная Дарье, пришла к возу ее и начала говорить, что это неизвестный какой-то странник, живет в здешних лесах и довольствуется от нее пищею – в скоромные дни одним яйцом и куском хлеба, водила Дарью в лес и указала место, где тот странник начал рыть для себя пещеру. Далее он, Василий Делие, ничего о Данииле не знает и ничего о нем не слыхал. Кроме выше прописанного двоюродного брата, казака Василия Делие, есть еще в хуторах Кустоловских два родных его племянника, сыновья Ивана Делие, Иван и Трофим, родная племянница, казачка Анна Степаненкова, два двоюродных брата, казаки Феодор и Петр Делие, и две двоюродных сестры, Евфросиния Сердюкова и Марфа Недельчиха. Все они находятся в живых, но его, Даниила, лично не знают, а только слыхали о нем от своих родителей.
Рассказ сей изложен мною из собственных слов казака Василия Делие, как он передал мне о Данииле, без всякого прибавления со стороны моей.
* * *
III. Статейный список о ссыльном Данииле Делие, составленный в Воронежском Губернском Правлении.
1823 года июня 9 дня, №145.
Имя и прозвание: Данило Корнилиев, сын Делие.
Из какого звания: 7-й артиллерийской бригады легкой и 3 роты фурман, выключенный из воинского звания.
Каких лет: 39.
Приметы: Рост 2 арш. 44/8 вер.; лицом чист, круглолиц; волосы на голове, бороде и усах черные с проседью; глаза карие; примет никаких более не имеет.
Где судился: В военном суде.
Род приговора и наказания: За принятое намерение удалиться вовсе от службы для пустынножительства, и так как, за всеми предпринимаемыми мерами вразумлениями к продолжению службы, остался непреклоним и притом показал, что лучше согласен получить смерть, нежели оставить свое намерение, – по конфирмации г. главнокомандующего 1-ю армиею, как упорствующий в своем мнении и не хотящий служить, выключен из воинского звания и назначен в ссылку в Нерчинск, на работы в рудниках тамошних горных заводов.
Когда уведомление в Тобольск послано: От Воронежского Губернского Правления уведомление послано июня 12 дня, №140.
Какую исповедует веру и не знает ли мастерства: Веру исповедует Греко-Российскую; портной.
Из Тобольска в Томск отправлен Даниил Делие, в 38-й партии, октября 10 дня 1824 года.
Списком сим подтверждаются те сведения о Данииле, кои напечатаны о. Парфением.
* * *
IV. Краткое извлечение из рассказа Рыльского купеческого сына, Курской губернии, Михаила Иванова Сыромятникова, об обращении его из раскола в православие, по явлению ему старца Даниила.
Михаил Иванов Сыромятников прибыл из России (из Екатеринбурга) в Енисейск 17 марта 1857г. Все время своей енисейской жизни, до 31 августа, он жил без занятия и без денег, пропитываясь в долг, и до 12 июня без паспорта. Считаясь официально единоверцем, «в душе своей, – говорит он, – я был заражен расколом, говорил вопреки православной вере и защищал раскол, как какую-нибудь драгоценность». Безделье, бедность, одиночество своей енисейской жизни он безропотно приписывает попущению Божию, для обращения его в православную церковь, которое и совершилось при следующих обстоятельствах.
8 июля, по каждогоднему обыкновенно, был крестный ход в Енисейске, по заречной части города; в народе шел и Сыромятников за св. хоругвями, зашел в женский монастырь и с усердием поклонился могиле старца Даниила, о котором знал раньше из книги инока Парфения. Возвратившись домой, Сыромятников провел всю остальную часть дня в печальном расположении духа. Ночью он видит во сне старца Даниила, будто говорящего ему: «что так много печалишься? Поди к о. Василию, – он тебе скажет, что надо делать». На ответ Сыромятникова: отче святый! что я скажу ему, – старец сказал: «поди и скажи, что я послал тебя к нему, и он знает, что с тобою делать». Сон этот Сыромятников никому не передавал, потому что, как говорит он сам, кто мне поверит, и куда я пойду, и кому объясню?». Не видно из его рассказа, каково было его душевное настроение после 8-го июля до 30 августа. В этот день он ходил в театр на последние 30 коп. Дома, перед сном, сознание сделанной глупости навело его на множество дум об его незавидном настоящем – с долгами, бедностью, одиночеством и неизвестностью будущего. Он и заснул с этими тревожными мыслями, не додумавшись ни до какого отрадного утешения. Ночью, во сне, опять видит старца Даниила, говорящего: «что же ты не сходил к о. Василию? Он уже уехал в Красноярск. Завтра, утром, непременно иди в Красноярск и там скажи о. Василию, что я тебя прислал к нему, Он тебе скажет, что должен ты делать». На ответ Сыромятникова: у меня денег нет, – старец прибавил: «иди, Господь тебя доведет».
13 августа Сыромятников отправился в путь – пешком и без копейки денег. Дорогой он покушался было наняться на прииски, но, по собственным его словам, «какое-то невольное чувство влекло его в Красноярск». Проехавши более половины пути на лошадях, благодаря добрым людям, к 7-му сентября он был уже в Красноярске. 9-го числа в первый раз увидел о. Василия в соборе, но почему-то не решился сказать ему о цели своего путешествия. На 10-е число видит во сне старца Даниила. «Что же ты нейдешь к о. Василию? спрашивает его старец во сне. Не отлагай: иди к нему, проси его помощи и скажи, что я тебя послал к нему». 10 сентября Сыромятников был у о. Василия и, рассказавши ему подробно все случившееся с ним за последние месяцы, получил следующий совет: ходить в церковь, поститься, исповедаться и приобщиться Св. Таин.
Во время говенья и хождения в церковь, «сердце мое несказанно радовалось, говорит Сыромятников: я думал, будто нашел какую-то драгоценность». 15 сентября он исповедался, и «как будто камень от моего сердца отвалился», говорит он сам в своей рукописи. 16 числа приобщился Св. Таин и провел весь этот день «в радости и веселии».
В Енисейске я Сыромятникова лично не знал. Поступив из Енисейска в Красноярск в июле 1857 года, я в сентябре месяце видел его, слышал то, что здесь изложено, и присоединил его к св. православной церкви. Года 3–4 после сего, Сыромятников писал мне с промыслов Енисейского округа, где он был на службе. Где же находится ныне – неизвестно.
* * *
V. Старец Даниил, при жизни своей, не имел никакого состояния, кроме самой убогой одежды, и жил в землянке. В 1859 году, по благословению преосвященного Парфения, бывшего епископа Томского и Енисейского, на счет купца А. Д. Данилова и иных благотворителей, над могилою Даниила, на северной стороне Христорождественской церкви, в 5 саженях от нее, построена каменная, красивой архитектуры, часовня, в коей поставлено было несколько икон и хранится кивотец с молитвенником старца Даниила и частию его волос. Часовня сия, в опустошительный пожар 27 августа 1869 г., вместе с церковью и зданиями монастырскими обгорела. Но есть надежда, что она, в скором времени, будет восстановлена.
В 1857 году, почитателями Даниила, собран был капитал в 350 р., обращенный в билет госуд. банка, с тем, чтобы проценты получались священно-церковно-служителями Христорождественской церкви за поминовение старца Даниила, и тогда же установлено в одну из пятниц каждого месяца, после поздней литургии, отправлять по Данииле панихиду. Богомольцев, при служении литургии и панихиды, бывает довольно и после них отправляется не мало заупокойных литий, по просьбе частных лиц.
* * *
VI. До прибытия блаженного Даниила в Енисейск, в 1843 г., я не знал его лично и, признаюсь, думал о нем – как о человеке обыкновенном имеющем только внешний образ благочестия. Однажды сам он пришел ко мне в дом; от предложенного угощения, даже и чаем, отказался, но начал со мною духовную беседу и с такою простотою, с такою сладостию, с таким умилением прочитал и объяснил мне евангельскую притчу о десяти девах, что я тут же переменил о нем свое мнение и познал в нем истинного человека Божия. После я нередко видел его в церкви, за службами, и не раз его исповедовал. Что это была за исповедь, что за искренность, что за смирение, что за умиление!... Ах, как бы поболее подавал нам Бог таковым исповедников!
Однажды, в воскресный день Великого поста, после ранней литургии, за коей мною сказана была проповедь, но не своя, а из книги печатной, старец благодарил меня и даже поцеловал. Мне назначены были в это время катехизические поучения. С особенною охотою и легкостью я исполнил сие дело, и поучения мои удостоились одобрения от преосвященного Афанасия, бывшего тогда епископа Томского и Енисейского. Ни чему другому, как благодати Божией, присущей старцу Даниилу, я приписываю успех моих поучений.
Помню еще то, что когда я приглашен был к предсмертному напутствию блаженного Даниила и начал читать молитвы ко причащению, старец, мучимый тяжкою болезнью, которая вдруг постигла его минувшею ночью, жалобно повторял: «отец, отец, поскорее, поскорее, – умираю»! Впрочем и исповедался с сокрушением, и причастился с сознанием и благоговением. В субботу на Пасхе, после ранней литургии, совершилось отпевание блаженного Даниила.
Кафедральный протоиерей Василий Касьянов
Красноярск. 1870 г . августа 11 дня.
Заключим наши сказания о жизни и деяниях блаженного Даниила словами Иисуса сына Сирахова: многа сокровена суть вящшая сих, малая бо видехом дел Его. Вся бо сотвори Господь, и благочестивым даде премудрость (Еккл. 43:35–36).