Судьбы русского просвещения и русской религиозной жизни на окраинах России

I

Пишем эту статью по поводу дела, на первый взгляд весьма малого и, притом, большинству читателей «Церковного Вестника» едва ли знакомого, но которое, по нашему убеждению, заслуживает всеобщего внимания и немедленного разъяснения, потому что тесно связано с подобными явлениями, уже назревшими или ещё назревающими по всем окраинам России, и тут затрагиваются судьбы не только русской гражданской культуры, но и русской религиозной жизни.

Молодой ученый города Петербурга Э.А. Вольтер, родом латыш, возревновал о благе своих ближайших родичей-литвинов, которых даже теперь жестоко мутит и губит, так сказать, в квадрате пропаганда с запада – латино-польская и немецко-протестантская, стал объезжать, изучать страны, населённые литвинами, собрал материалы из бытовой их жизни и не раз высказывал и в устных беседах и в печати, что литвинам следует покрепче держаться России, а нам русским побольше об них заботиться; но вдруг предложили этнографическому отделению географического общества печатать собранные ими литовские песни латинским алфавитом, по примеру нашей академии наук, делающей тоже.

Нужно знать, что в областях России, населённых литвинами (ковенская губерния почти вся, часть витебской, Виленской, минской и гродненской, а также часть сувалкской губ. и почти вся августовская), давно уже борются два алфавита – русский и польский. Поляки за одно с немцами все на литовском языке печатают смесью латинского алфавита с польским или немецким, а русские учебные заведения, средние и низшие, особенно народные училища, а также военная служба, давно уже приучают и приучили громадное число литвинов писать по-литовски русскими буквами¹, и если бы мы русские решились преодолеть главнейшее препятствие к этому – противодействие латинских ксендзов русскому алфавиту, что они делают и на исповеди и наглым отнятием и истреблением литовских книжек, напечатанных русскими буквами, то победа русского алфавита над польско-немецким несомненно была бы и скорая и решительная.

Вот, поэтому-то и удивительно предложение со стороны молодого ученого, признающего благом для литвинов тесную связь их с Россией, печатать памятники литовского творчества не русским алфавитом, а якобы латинским, т. е. латино-польским или латино-немецким, да ещё – предложение такому популярному от давних времен во всех слоях русского народа обществу, как наше географическое общество, а что ещё удивительнее, за этим предложением, если бы оно было принято, следовало бы другое – печатать всякие литовские книги этим латино-польским или латино-немецким алфавитом, издавать им даже литовскую газету², конечно, во имя истинных интересов литвинов и для их сближенья с Россией. Но вся эта система, при самых лучших намерениях её изобретателей, вернее всего вредила бы и Литве и России.

Браться за такую систему – значило бы действовать против врагов их же оружием; но при этом сейчас же возникает вопрос: умелы ли и надежны ли те руки, которые будут действовать этим оружием на защиту литвинов? Сомнение на этот счёт встанет сейчас же во всей силе, как только мы вспомним, что тут главными деятелями были бы собственно не молодые ревнители блага литовцев, каковы некоторые литвины, получившие хорошее русское образование в России и сроднившееся с нею, в числе которых, полагаем, стоят и гг. Вольтер и Кузнецов, а латинские ксендзы в литовских областях, ксендзы, которые теперь направлены против русской азбуки и среди которых истинные литвины всегда могут быть снесены с лица литовских областей при нынешней власти наших латинских епископов.

Но и чистейшие светские литвины, несомненно преданные России, могут только напутать со своею якобы латинской азбукой или, точнее сказать, они продолжат туже путаницу, какую у литвинов давно производят поляки и немцы. Молодые литвины хотят сразу поставить дело и научно и широко, – создать для литвинов фонетическую азбуку, т. е. такую, которая бы точно передавала оттенки избранного ими для литовского литературного языка литовского наречия и, разумеется, берут для этого одно из таких литовских наречий, которое больше разработано поляками и за которое теперь сильно берутся и немцы, т. е. одно из западных литовских наречий, именно чаще всего тельшевское, а это значить делать насилие над другими литовскими наречиями, особенно обидное для восточных литвинов и весьма странное с русской точки зрения. У всех литвинов есть в их наречиях не мало следов их вековой связи со славянским языком, а у восточных литвинов даже произношение литовских слов в значительной степени подчинилось законами речи их ближайших и самых дружественных соседей – белоруссов. Неужели можно разумно рвать у литвинов эти вековечный связи с русским языком³ в борьбе с поляками и немцами, предпринимаемой во имя сближения литвинов с русскими, имея притом под руками уже довольно привычную литвинам богатую и гибкую русскую азбуку, которая может быть приложена и уже прилагается к литовскому языку без всякого искусственного преобладания одного литовского наречия над другими, т. е. без существенного насилия над ними и без скороспелого решения вопроса о будущем литературном литовском языке?

Но польская азбука для литвинов произвела бы это зло и в более крупных формах, если бы она закреплена была авторитетом русской науки и русской власти и в таком виде пущена была бы в ход для борьбы с поляками и немцами. В Вильне сейчас же поняли, куда поведут pia desideria г. Вольтера, и прямо ему сказали, что это значит колебать всю систему русского образования в Литве, столь давно уже и столь прочно установленную. Это совершенно верно. Дайте там малейшую русскую авторизацию польской азбуке, и концов не поймаете. Если подобных концов, требующих русского уловления, в Литве ещё есть и теперь не мало, если мы, русские, терпим их и бываем до такой степени непоследовательны, что даже на русские деньги обучаем в Литве польскому языку будущих литовских ксендзов в их семинарии, позволяем действующим ксендзами говорить проповеди по-польски в чисто литовских местностях, терпим или не видим, как они везде воюют против русской азбуки, как латинские епископы высылают в нелитовские местности всякого ксендза литвина, в котором заговорит родное литовское чувство, если всё это не видится или терпится, то из этого ещё вовсе не следует, чтобы пускать в Литву новые концы из польско-немецких клубков (разумеем азбуки – латино-польскую и латино-немецкую), может быть, ещё более неуловимые.

Таким образом выходит, что принимаясь, на защиту литвинов, воевать с поляками и немцами их же оружием, мы воевали бы с ними с весьма сомнительным успехом, а наверное поражали бы этим оружием своих, потому уже, что заставляли бы громадную массу литвинов бросать русскую азбуку и приниматься за польскую, что действительно не могло бы не отозваться дурно на всей системе русского образования и не только в чисто литовских областях, но и во всей западной России.

Таким образом, разбирая, по-видимому, совсем малое дело – об азбуке для литовских книжек, мы вдруг упираемся в весьма важное общерусское дело, – дело, затрагивающее так сильно судьбу русского просвещения в областях и чисто литовского населения и вообще населения западной России. Но это ещё далеко не всё. Тут вскрывается ещё гораздо более сильное и более общее касательство, – касательство судеб русского просвещения и русского развитая на всех русских окраинах. Тут, в этом малом деле о польской азбуке для литовских книжек, обнаружилась неожиданная и, без сомнения, ненамеренная преграда для одной из живых струй, разливающихся во все наши окраины из того великого русского моря, которое находится в середине русской земли и именуется русским народом, держащим своими силами всяческие судьбы России, в том числе и судьбы инородческих русских окраин.

В № 314 «С.-Петерб. Ведомостей», отвечая г. Вольтеру на его объяснение, почему он предложил печатать литовские песни (якобы) латинским алфавитом, мы привели внушительный призыв, сделанный академиком Радловым в том же заседании географического общества, когда г. Вольтер делал своё предложение, а мы ему возражали, – призыв столь замечательный, что мы находим нужным передать его и здесь. «Наука, говорил г. Радлов, должна быть одна, как в академии наук, так и в географическом обществе; всякий народ должен иметь свою азбуку и азбуку непременно фонетическую; даже для каждого памятника может быть своя азбука». В «С.-Петерб. Ведомостях» мы отвечали на это иносказанием о возвещённых г. Радловым египетских казнях буквам всякого существующего алфавита и о предстоящему по этой теории, злосчастном бегстве русских букв из русских окраин в середину русской земли.

Теперь мы будем говорить без всяких иносказаний, а прямо, ясно, и прежде всего спросим: сколько по научной теории русского академика Радлова будет в России азбук и литературных языков для русских окраин, и сколько насилий над инородческими наречиями будет совершено каждою из этих фонетических азбук, прилаженной к одному из существующих наречий в каждой инородческой группе, не имеющей ещё своего литературного языка; наконец, может ли Россия усвоить себе пристрастие Австрии к созданию фонетических азбук, которые в пределах Австрии и даже за её пределами (в Сербии) произвели такое пагубное разъединение между племенами западных и южных славян?!

Вопросы эти получают тем большую важность, что теория г. Радлова не есть какое-либо личное, не твёрдое мнение, случайно оброненное в научном споре. Г. Вольтер ещё нынешним летом заявил печатно, что при нашей академии наук существует комиссия, которая вырабатывает алфавиты для русских инородцев и в том числе для литвинов. Заявление это, по всему видно, верное. Такая комиссия, в среде которой находится и г. Радлов, есть, работает⁴, и по имеющимся у нас известиям, в ней будет иметь место и дело о выработке алфавита для литвинов.

Мы, конечно, разделяем общее убеждение, что наша академия наук обладает и высокою научностию, нужною для этого дела, и, как русское, правительственное учреждение, обнаружит достаточно научного самообладания, т. е. осторожности в таком важном практическом русском деле. Мы в частности уверены, что и в сказанной ея комиссии сходятся вершины и научных знаний и понимания нужд России. Но не можем не высказать некоторого смущения, которое нами овладевает, вероятно, вследствие недостаточной гласности этого дела и равнодушного отношения к нему нашей печати. По нашим сведениям, которые мы старались проверить, как могли, в этой комиссии, при сходящихся в ней разных вершинах знания и опыта, нет одной вершины, как нам думается, совершенно необходимой, – нет в этой комиссии членов от второго отделения академии, а между тем, дело комиссии касается будущих судеб русского языка на наших русских окраинах и эти судьбы, как известно, с надлежащим достоинством охраняются во втором отделении нашей академии наук. Затем, нам думается, что занятия этой комиссии окружены некоторыми затруднениями чисто искусственного свойства, за которые ответственность тоже падает в немалой степени на недеятельность нашей русской печати и нашего русского общества.

Мы, например, достоверно знаем, что в управлении виленского учебного округа есть большой и драгоценный материал, показывающий, как чистые литвины, самородки литовской страны, прилагают русский алфавит к своему литовскому языку. Это письма бывших и настоящих учеников народных училищ и упражнения литвинов, учеников Поневежской учительской семинарии. Некоторые письма из этого материала были на короткое время у нас, и мы в них видели, что литовские слова изображены русскими буквами с замечательною, привычною твёрдостью. Это, бесспорно, дорогой и для академии наук материал, а его, как мы достоверно знаем, в ней до сих пор нет.

Нет сомнения, что подобный материал и, может быть, ещё в большем количестве, существует и по другим окраинам. Давно уже в них работают русские народные учителя; во многих из них и ещё с более давних пор трудятся русские проповедники веры. Те и другие сейчас же или после первых шагов сближения с инородцами прилагают к их наречиям русскую или и церковно-славянскую азбуку, и под влияньем этих учителей и проповедников и сами инородцы делают тоже, причём, как и в Литве, выступают самородки и, может быть, своего рода Ломоносовы. Особенное богатство этого материала по приложению русских букв к инородческим наречиям должно быть в казанском сибирском учебных округах, в сибирском отделе географического общества, а в особенности в казанском миссионерском обществе и его учительской семинарии, а также в кавказском учебном округе, в тамошнем отделе географического общества и в обществе св. Нины.

При том постоянном и напряженном внимании, какое наша академия наук оказывает нашим окраинам с самого основания, в её архиве, без сомненья, есть большой материал всяких сведений об этих окраинах, особенно северо-восточных; но мы боимся, что вышеуказанного нами материала в ней немного и он не вызывает к себе особенного внимания со стороны некоторых ее членов. К такому заключению, может быть, и неверному, привел нас упомянутый уже нами академик Радлов. В том же заседании этнографического отделения географического общества, в котором происходили обсуждения предложения г. Вольтера, г. Радлов давал отзыв об одном, не совсем удачном описании быта якутов и, без всяких других справок, прямо заявил, что русский алфавит не приложим к якутскому языку, и следует думать, также не приложим и к другим наречиям монгольской группы. Кроме того, на месте прежней деятельности г. Радлова, в Казани, была попытка дать изменённый почти до неузнаваемости русский алфавит к турецко-татарским наречиям, в частности киргизскому, и вызвала в 1862 году энергический отпор со стороны крупнейшего из наших ориенталистов, ещё живо памятного многим, В.В. Григорьева.

II

Мы потому останавливались на разных обстоятельствах азбучной работы для инородцев, что они, по нашему убеждению, имеют великую важность и требуют большой осторожности. Теперь у нас несомненно русское время и это отражается на всем организме России, как в русской, так и в инородческой её части. Как новое, к прискорбию, направление после большого перерыва и после целого ряда достойных вечного проклятия злодеяний, оно нередко выражается в ненормальных явлениях и в инородческой и в русской среде, который, по нашему убеждению, необходимо вовремя разъяснять, и чем скорее и полнее они выяснятся, тем будет лучше и для инородческой и для народно-русской среды. Мы и дадим, со своей стороны, такое объяснение в самом кратком виде и с совершенною прямотою, сперва нашим инородцам, а затем и нам самим русским.

Россия меньше всякого крупного государства в мире держала и держит свои инородческая страны силою оружия и меньше всякого государства в мире ломала и ломает насильственными мерами их своеобразный бытовой строй. Напротив, она, как давно мы уже имели случай раскрывать⁵ вносит в их жизнь такие начала человечности, которые составляют новое явление в истории человеческих обществ. Бывали у нас даже случаи поражающего злоупотребления нашим русским благодушием в отношении к нашим инородцам с явным вредом для коренного русского народа⁶.

Очень естественно, что живая память о бывших злоупотреблениях русским благодушием и существующее до сих пор крупные остатки их возбуждают в мечтательных инородческих головах новые планы в этом роде. Но пора же и таким головам помнить те неисчислимые блага, какими у нас пользуются инородцы даже в худшие для них, по мнению таких голов, времена, и просто – пора знать честь и требования здравого смысла.

Никакое сознающее себя государство не может допустить, чтобы в его инородческих областях полагались преграды ассимилирующей силе главной, господствующей массы его народа. Никакое сознающее себя государство не может дозволить, чтобы в его инородческих окраинах развивались сепаратизмы, да ещё при этом прикреплялись к иноземным пунктам, т. е. чтобы делались дела, угрожающие в более или менее близком будущем целости этого государства. Никаким образом, например, Россия не может сознательно допустить, чтобы в ней, да ещё на её средства, инородцы монгольского типа как-либо вновь притягивались к Китаю, инородцы турецко-татарского типа – к мусульманскому миру, инородцы Кавказа и Закавказья к Турции или к Персии, наши финские племена – к шведам и балтийским проводникам немецкой силы, литвины и даже белоруссы и малороссы – к печальной памяти бывшей и фантастической в будущем Польше. Никто из разумных русских не скажет инородцу в его исконной стране и в его исконных, непритязательных формах быта: «умри сейчас для всего тебе родного и будь немедленно русским», а напротив, скажет: «живи себе и живи получше, только узнай и знай Россию». Но точно также ни один инородец, как бы ни была горяча его голова, не должен говорить у себя не только русскому, но и своему родичу, сближающемуся с русскими: «умри для всего русского и будь мечтателем своей самобытности, да ещё под иноземным влиянием». Пора и таким головам помнить русское добро, знать честь, знать требования здравого смысла и не смущать своими сумасбродствами простые массы своих родичей, спокойных и довольных.

Мы понимаем, что наше русское направление может будить эти безрассудства, что в немалой степени в этих инородческих безрассудствах виноваты мы сами – русские разными ненормальностями нашего русского направления. Но пора и инородцам и нам самим – русским разглядывать в этих ненормальностях и то, что ни в каком случае не может быть признано ненормальным и должно возвышаться над всякими неприглядными проявлениями настоящего нашего русского направления.

Когда после долгой засухи пойдёт изобильный дождь, тогда происходит не только та радостная перемена, что быстро оживают засохшая растения и пробиваются наружу, к жизни ростки зёрен из земли, но бывает и иное явление – выбегают на поверхность увлаженной земли вызванные дождем из подземелья и червяки, быстро движутся и как будто что-то делают. Но благодатный дождь ниспослан не для них, и на поверхности земли им нечего делать и незачем долго оставаться. Так бывает и в человеческих обществах. Когда освежатся живительною силою народные начала жизни и почувствуют это ничтожество народного подземелья, то они быстро выбегают на поверхность, сильно копошатся и как будто что-то делают. Да, делают! – обличают своими делами шероховатости народного направления, вызывают неумеренную критику его, торжествующие улыбки своих космополитов и инородческих фантастов и смущают даже народные, но не установившееся умы. Хуже всего бывает лучшим людям земли. Они не могут спокойно работать в союзе и даже рядом с ничтожествами земли. Они не могут об одном и том же сегодня говорить да, а завтра нет, по требованию неустановившейся, изменчивой современности. Они тверды, как сталь, в основных началах народной жизни, но каждый из них непременно имеет и свои угловатости, отчеканенный упорным, самобытным трудом. Угловатости эти никому и ничему хорошему не мешают и в лучшие времена благодушно терпятся и даже привлекают сочувственное внимание; но в дурные времена они то и колют всем глаза и из-за них лучшие люди то и дело попадают в трудное, тяжёлое положение, которое доставляет ещё большую радость космополитам земли и инородческим её фантастам.

Но обыкновенно время берёт своё. Оно скоро показывает, что народное дело не для рук и голов ничтожеств народного подземелья, что это – временное, обычное в жизни человеческой притязание, и этим нечего смущаться, что обыкновенно народное дело становится делом лучших людей во всякой исторически живой земле, а разве наша земля не исторически живая и наши лучшие люди хуже других? Разве в них мало сил, чтобы стать выше временных и личных невзгод и над всем и над собою поставить любовь к развивающейся России, чтобы и среди временных шероховатостей не только верить в созревающее величье родной земли, но и ясно усматривать его? Россия, как народный организм, есть уже теперь такой мировой колосс, конечно, живой и действующий, что даже малое его движение может давать великие результаты, только бы цепи нашего русского западничества и смутотворная работа, идущая с того же запада, не нарушали естественности этого движения. Русский народ, как этнографическая величина, теперь – такой уже страшный богач, что даже малый процент его богатства может дать такой большой капитал, который превзойдёт все капиталы, вместе взятые, всех окружающих его мелких богачей – наших инородцев, только бы страшный богач не делался евангельским рабом ленивым и лукавым, т. е. вдвойне ленивым, потому что тогда и малые капиталы окружающих его мелких богачей дадут, понятно, прироста не только бо́льший его нулевого прироста, но и посрамляющий его.

Из всего здесь сказанного можно и следует вывести нравоучение. Выскажем такое нравоучение, но не от себя, а возьмём из нашей старины, во времена которой у нас не считалось дурным из всего извлекать наставление и себе и другим. В нашей летописной письменности есть одно прекрасное наставление, которое с одинаковой пользой может быть обращено и к нам русским и к нашим инородцам.

Когда азиатские варвары – татары производили страшный разгром России, уже запустошили северо-восточную Россию и собирались довершить свою разрушительную работу разгромом древнейшего средоточия России – Киева и его областей, тогда и наши европейские соседи – шведы, немцы, точно обрадовавшись бедствиям России, стали нападать на единственные русские области, трудно доступные татарам и ими не тронутые, на Псков и Новгород и уже задумывали совсем «укорить» и «поработить» себе «словенский язык». В это-то бедственное время особенно сильно оплошали псковичи и подпали под власть ливонских немцев. Но к ним прилетел нежданно великий тогдашний ратоборец за бедствующую русскую землю Александр Невский, тогда уже в сиянии славы невской победы над шведами, захватил во Пскове новых его владык-немцев и затем нанес огромному немецкому полчищу страшное поражение в известном ледовом побоище. Псковичи, разумеется, несказанно были благодарны своему освободителю и у всех тогда было сознание, что нужно чем-либо особенным выразить и увековечить эту благодарность. Трудно решить, сами ли псковичи решились, как они впоследствии признавали, или сам Александр Невский вызвал их, как утверждают некоторые летописи, дать обет – никогда не забывать этого добра, никогда не отступать от рода Александра Невского и всегда оказывать всякому потомку его честь и защиту, если они придёт к ним. Но летописцы, видно, очень боялись, как бы псковичи не оплошали и в этом обете, и приписали даже самому Александру укорительное предостережение им на этот счёт, а некоторые летописцы взяли это дело на себя, распространили предостережение, обставив его даже большею суровостию. «О, невегласи плесковичи!» восклицают они. «Аще се забудете до правнучат великаго князя Александра, уподобитеся жи-дом, их же препита Господь в пустыне манною и крастели (крастельми) печеными, и сих всех не помянуша, и забыша Бога, изведшаго их из земли египетския, из дому работного» … и «наречетеся вторая жидова!»⁷.

М. Коялович