Чтения по истории Западной России

Предлагаемое вниманию читателей сочинение было издано в 1864 г. под заглавием: Лекции по истории западной России. Я читал эти лекции в том же 1864 г. в Петербурге, в небольшом обществе лиц высшего круга, пожелавших ознакомиться с историей этой страны, в которой тогда усмирялась польская смута и которая вызывала к себе всеобщее русское внимание.

С тех пор многое изменилось и в науке и в западно-русской жизни. Открыто и издано не мало новых письменных памятников, в чем и я принимал участие. Появилось не мало новых научных трудов, в числе которых тоже есть некоторые мои труды и всегда особенна мне дорогие труды некоторых моих бывших студентов. Я исправил и дополнил, насколько мог при множестве других занятий, мои лекции или чтения первого издания по новым памятникам и согласно новым исследованиям, какие признавал верными. Некоторые чтения я почти вновь написал, особенно касающиеся XVIII столетия, так как сам не мало работал над новыми памятниками этого времени.

Некоторые, более важные и более доступные из сочинений, в которых подробно раскрываются те или другие предметы, кратко изложенные в моих чтениях, я указываю в начале каждого из этих чтений, кроме первого, составляющего введение в историю западной России.

В течение двадцати лет, прошедших со времени первого издания этих чтений, много пронеслось также разных новых воззрений на дела западной России, и много разных направлений выразилось в деятельности и русских, и польских, и немецких, и жидовских людей той страны. Я не нашел возможным принимать что либо важное из этих новых наслоений в понимании западной России, и все существенные мои взгляды оставил, как они были в первом издании этого моего труда. Я даже осмеливаюсь думать, что освежение этих взглядов в сознании русских людей, особенно западно-русских, не излишне теперь. Скажу больше. Как двадцать лет тому назад, так и теперь настоит вопиющая нужда знать западную Россию по-русски, понимать по-русски (что, как увидим, ближе всех других воззрений к истине) и вводить в это знание и понимание миллионы новых наших граждан западной России, простых малороссов, белоруссов и литвинов, более и более вступающих после освобождения крестьян в область знаний и стремлений образованных людей.

Все это, вероятно, и было причиною того, что давно уже, а особенно в последнее время, я стал получать из западной России настойчивые приглашения переиздать эти мои лекции или чтения.

Исполняю теперь это желание и прежде всего мой долг по отношению к западной России, в которой я родился и вырос вблизи русского ее народа и в которой у меня с раннего отрочества закладывались главнейшие основы всей последующей моей деятельности.

Если в этих чтениях русские люди вообще, а в особенности молодые русские и литовские люди западной России, выросшие после первого издания этого труда, найдут такие вещи, на которые откликнется их родное чувство, то это будет для меня одним из лучших утешений в быстро приближающейся старости с обычными ее спутниками – упадком сил и недугами.

В третьем и в настоящем, четвертом издании сделаны тоже некоторые поправки и дополнения.

Что нужно разуметь под западной Россией? С какой точки зрения можно правильнее оценивать прошедшее и настоящее западной России? Связи западной России с восточной и общие труды в строении русского государства. Польское влияние на историческую жизнь западной России и печальные последствия этого влияния. Польское шляхетство. Сравнение восточно-русской жизни и польской. Уяснение задач наших чтений. Замечания о литературе, объясняющей историю западной России, литература польская, русская вообще, местная западно-русская.

Под именем западной России нужно разуметь Белоруссию, западную Малороссию, или так называемую Украину, и Литву в собственном, племенном смысле, т. е. вообще под именем западной России нужно разуметь всю ту страну, которая лежит на запад от Днепра и юго-запад от областей верхней Двины до границ Пруссии, далее до Польши, или так называемых привислянских губерний, и наконец до границ австрийского государства. Если же иметь в виду, какою западная Россия была прежде и где еще живет такой же народ, как в Белоруссии или в Украине, или в Литве, то нужно будет раздвинуть указанные выше границы этой страны и на восток за Днепр, где живет не мало белоруссов и особенно малороссов, и на запад в пределы Пруссии, где живет часть литвинов; далее нужно их раздвинуть в пределы Польши, почти до Вислы, где живут на севере часть литвинов, в середине часть белоруссов и на юге часть малороссов; наконец нужно передвинуть эти границы за восточную Галицию к краковской области и за Угорье Венгрии, где живут тоже малороссы.

Все эти области и все эти племена, за исключением угорских русских, живших с древних времен особою жизнью, и за исключением большей части малороссов на восточной стороне Днепра, составляющих позднейшие поселения, все эти области и племена с незапамятных времен находились в близких взаимных сношениях и разделяли одну, общую им историческую участь. Они вместе (включая даже значительную часть Литвы) находились под властью русских князей рода св. Владимира, великого князя киевского, и жили общею русскою жизнью. Все они потом, за немногими исключениями, перешли под власть литовских князей и тоже жили русскою жизнью, имели даже один государственный и литературный язык, так называемый западно-русский, на котором написано очень много грамот и книг, в том числе и все старые законы бывшего литовского княжества. Вместе все эти области и племена подпали затем под власть Польши и одинаково пострадали от этой власти, – потеряли почти все свои родные княжеские и дворянские роды, сделавшиеся поляками, потеряли большую часть своих родных горожан, то ополячившихся, то подавленных жидами, пришедшими в западную Россию вместе с поляками, и потерпели много других зол, и которые увидим после. Наконец, все эти области и племена, за исключением прусских литвинов и австрийских малороссов, возвратились под власть России, и при содействии ее людей восстановляют вместе свои подорванные силы и вознаграждают понесенные потери.

Называя всю эту страну западной Россией, мы, очевидно, смотрим на нее с серединной части русского государства, населенной цельным, плотным русским народом; а если оттуда смотреть на запад, то даже в простом, географическом смысле, т. е. по положению этих стран, можно без большой погрешности назвать западной Россией не только Белоруссию, но и Украину и Литву.

Смотреть оттуда на западную Россию, из средоточия русского государства, при оценке ее прошедшего и настоящего положения, более важно, тем это может показаться с первого разу.

Если отправляться в западную Россию из русского средоточия, то придется неизбежно и самым наглядным образом убедиться, что западная Россия несомненно русская страна и связана с восточною Россией неразрывными узами, именно, придется чаще всего самым нечувствительным образом переходить от великоруссов к белоруссам или малороссам; часто даже не легко будет заметить, что уже кончилось великорусское население и началось белорусское или малорусское, и во всяком случае, придется признать, что все это – один русский народ, от дальнего востока внутри России до отдаленного запада в пределах Польши и Австрии. Даже переходя от белоруссой к литвинам, придется увидеть, что и эти два племени теснейшим образом связаны между собою и смешаны на большом пространстве даже по языку. Не говорим уже о родстве и близости между белоруссами и малороссами.

С серединной частью России, населенной цельным русским народом, действительно связывают сильные и живые связи и Украину, и Белоруссию, а за ними туда притягивается с незапамятных времен и Литва. Туда их неодолимо тянут и русская вера громадного большинства населения западной России, и русский язык еще более громадного числа их, и русская торговля, более насущная для всей этой страны, чем торговля ее с западными соседями.

Историческая, народная тяга западной России к восточной сказывалась в многочисленных случаях даже тогда, когда эта западная Россия находилась под чужою властью, – литовской, польской, и шла, по-видимому, в совершенно противоположную сторону. Участвовали западно-русские люди в общерусском государственном строении и в первые, самые ужасные времена общерусского бедствия, – татарского ига, поднимая вместе с другими упавший дух народа, и при начале московского единодержавия, находясь в дружине и совете князей Иоанна Калиты и Симеона Гордого. Подвизались они наряду с другими русскими и в труднейшие времена московской государственности, как, например, в борьбе с татарами, на полях куликовских, или при первом движении русских в южное гнездо татар – Крым, при Иоанне Грозном. Окружали они вместе с другими русскими престол Иоанна III на верху могущества старого московского государства. Работали они много вместе с другими русскими и в просветительном движении России при Алексее Михайловиче, Феодоре Алексеевиче, царевне Софии и при Петре I, даже более благотворно, чем чужие, пришлые люди-немцы. Некоторые из западнорусских и литовских людей, трудившихся на пользу всей России, оставили после себя неувядаемую славу. Таковы: доблестный защитник Пскова, литовский князь Довмонт с многочисленной дружиной его; великие русские святители – южноруссы: митрополит Кирил II, митрополит Петр и по происхождению митрополит Алексий – этот величайщий ратоборец за единство всей Руси, и восточной, и западной; знаменитый сподвижник Димитрия Донского в Мамаевом побоище, воевода Боброк-Волынец, а также литовские князья Димитрий и Андрей Ольгердовичи; даровитый и мужественный защитник Москвы в Тохтамышево нашествие, литовский князь Остей; скромный, но ученейший труженик науки Епифаний Славинецкий – этот верный хранитель лучших начал школьного учения и заветов церкви среди страстей Никонова времени; святители Димитрий ростовский, Иннокентий иркутский и многие другие, которых отчасти увидим после.

Можно сказать со всею справедливостью, что в строении русского государства, русского языка и русской литературы трудились все русские, и с востока, и с запада. От того это строение и вышло таким большим и таким крепким.

Эту-то народную западно-русскую историческую жизнь, тесно связанную с восточно-русскою жизнью, мы и будем изучать в этих чтениях, именно: будем показывать, какова действительно была эта жизнь, какие она делала успехи в своем развитии и какие встречала препятствия и несла потери на своем историческом пути.

В числе невзгод западной России самым важным было то несчастие ее, что она еще до татарского нашествия, а особенно со времени этого бедствия, была отрываема от восточной России, и чем дальше, тем больше подпадала влиянию и власти чужих людей, особенно поляков, народа, хотя и родственного нам русским, но с древнейших времен увлеченного бурным потоком западно-европейской жизни, а это и полякам наделало много зла, – портило их для общей славянской жизни, теснило с запада, с их родной земли на восток, на чужую, русскую и литовскую землю, – и через поляков вносило и в западную Россию великие бедствия, – возмущение мира совести и вероисповедные смуты, народную порчу, как мы уже указывали, всего верхнего и городского сословий и, наконец, страшное порабощение простого русского и литовского народа в крепостном состоянии, которое отсюда распространилось даже на восточную Россию, хотя гораздо позже и в несравненно более мягком виде, и от которого уже в наши времена освободил и восточную, и западную Россию, и самую Польшу русский Царь-Освободитель и мученик Александр II, совершив при этом величайшее, нигде в мире небывалое дело – освобождение крестьян с землею.

Нет спора, что завоевания польской веры и польской народности в западной России доставляли не мало своекорыстных выгод многим из тех русских и литвинов, которые отрывались от своего народа и делались поляками. Между русскими и литовскими князьями и дворянами, делавшимися латинянами и поляками, развивались некоторые науки, искусства, удобства жизни. Но общее благо страны от этого не только не увеличивалось, а напротив – больше и больше падало. Благоденствие ополячившихся русских и литвинов более и более беспощадно развивалось на счет угнетаемого народа, для которого все блага польской жизни и сама Польша до такой степени становились чуждыми, что, когда нельзя было надеяться на помощь восточной России, он готов был отдаться под власть турок, и, действительно, не раз отдавался им в Украине.

Причинами такого печального и бедственного для всех положения западной России под властью Польши были прежде всего польское латинство и польское шляхетство. Весь русский народ западной России, как увидим, исповедовал с древних времен православную веру, и хотя внутренняя сила православия могущественно действовала на литвинов, но русские никому не навязывали своей веры и мирно жили и с заезжими иноверцами и с туземными язычниками – литвинами. Латинство нарушило этот мир. Оно создало ужасы рыцарских орденов ливонского и прусского, поражавшие и литвинов и нередко русских. Оно вызвало правительство литовское на унижение и преследование православных, двинуло в западную Россию всемирных смутотворцев и развратителей – иезуитов и ввело самое двуличное и неустойчивое вероисповедание, западно-русскую церковную унию, через которую Польша больше всего перетянула к себе образованных западно-руссов, больше всего измучила народ и больше всего унизила его, потому что не только православие, но и уния, т. е. вообще русская вера, считалась верою мужичьею, хлопскою. Другим средством к унижению и подавлению народа западной России было польское шляхетство.

Историческая и даже современная польская жизнь есть исключительно жизнь верхнего слоя поляков, – верхнего не в том смысле, в каком жизнь всякого народа есть прежде всего жизнь всего даровитого, образованного, а в смысле самой дурной исключительности, – в смысле шляхетства. Все, что было под этим шляхетством – народ, не имело жизни, было мертво, не участвовало в польской истории. Между польским шляхетством и польским народом нередко едва видны даже связи народности. Но все-таки в самой Польше, где дворяне и народ поляки, эти связи были и есть, следовательно есть впереди возможность для Польши исправить старые грехи и выработать какой-нибудь новый порядок жизни, более отвечающий требованиям истории. Стремление к этому мы и замечаем у поляков, особенно в привислянских губерниях. Польская шляхта старается там сблизить с собою своего бывшего хлопа, освобожденного из хлопства Россией. К сожалению, польский крестьянин, освобожденный Россией, вводится в круг старо-польских понятий, чаще всего враждебных России.

В западной России, в массе народа нет ни этих народных связей с польским шляхетством, ни этой возможности выработать прочное объединение. Но чтобы яснее было видно, что это действительно так, мы очертим наперед историческую жизнь восточно-русскую.

В восточной России, не смотря на видимое разъединение верхних и нижних слоев народа и иногда, особенно со времен Петра I, очень резкое различие между теми и другими, существует однако между этими слоями очень много связей, которые объединяют их и сливают в один – русский народ. Есть у них общие основы и такие стороны жизни, на которых сходятся и объединяются все русские люди, какого бы сословия они ни были. Так объединяют их религиозные верования. Так народные исторические предания одинаково говорят русской душе, как высшей, так и низшей среды. Трудные времена русской жизни сдвигают в одну семью всех русских людей. Не говорим уже об единстве языка.

Вследствие этих объединяющих связей, в русской жизни, не смотря ни на какие трудности, происходит постоянный обмен мыслей, чувств и желаний между верхними и нижними слоями. Кроме того люди верхних слоев, вследствие превратностей жизни, нередко переходят в нижние слои, не теряя способности и надежды сами или в своих потомках снова подняться. Точно также и люди низших слоев, путем образования, торговли, подвигаются вверх, не теряя начал народных, не переставая быть русскими.

Западнорусская жизнь не имеет ни этого прочного восточно-русского объединения верхних и нижних слоев народа, ни даже тех слабых связей между верхними и низшими сословиями, какие можно замечать в настоящей, действительной Польше, где и паны и народ – поляки. В западной России, говоря вообще, существует жестокое разделение между простым народом и верхним, польским, слоем, – разделение по народности, по вере, разделение преданий и обычаев. Там народ стоит в великом уединении.

Чтобы представить наглядно это уединение, приведем один только, по поистине поразительный пример. В литовском Новгородке Минской губернии, в стране белорусского населения, родился поэт, признанный великим поэтом – Мицкевич. Все поэтические натуры, особенно великие, имеют общую им всем и самую обыкновенную между ними особенность – чуткость к страданиям народа, к больной стороне народной жизни. Они издали ясно видят эту больную сторону, глубоко ее чувствуют и гласят об ней с свойственною им силою. Мицкевич, увы, не видел, не понимал, не чувствовал больной стороны западно-русской жизни, от которой оторвались бывшие русские и литовские князья, вельможи, бояре и большинство мещан, не стал на стороне закрепощенного, загнанного народа, а сделался польским шляхетским поэтом.

В настоящее время поляки и в западной России стараются сблизиться с тамошним народом и привлечь его на свою сторону. Они объявляют, что уважают и литовскую, и белорусскую, и малорусскую народность, что желают даже, чтобы эти народности развивались и создавали свою письменность, печатали книжки на своих наречиях. Но в то же время они говорят, что польская народность исторически творится и должна твориться, подвигаясь на восток, т. е. что литвин, белорусс, малоросс, получая образование, должен делаться поляком.

Если бы поляки при этом даже искренно говорили, что это пересоздание литвина, белорусса и малоросса в поляка должно совершаться свободно, без принуждения, то и тогда всякий разумный литвин, белорусс и малоросс должен бы задуматься, не лучше ли в таком случае делаться великоруссом, а не поляком, не лучше ли пристать к сильному, чем к слабому, не лучше ли сливаться с могущественною, спокойною Россией, чем с слабою, вечно мятущейся Польшей? И такое соображение должно получить тем большую силу, что никто из малороссов, белоруссов и литвинов, усвояя русское образование и язык, не делается через это врагом своего племени, из которого вышел, а делаясь поляком, он непременно дурно относится к своему племени. Наконец, дело в том, что свободное пересоздание в поляков поляки неискренно предлагают литвинам, белоруссам и малороссам. О свободном пересоздании их в поляков они говорят только в России, потому что иначе нельзя говорить и делать, а там, где они имеют власть, они забывают о свободе. В Галиции они немилосердно давят русский народ и самыми возмутительными насилиями пересоздают его в польский народ.

Есть, впрочем, в западной России поляки, которые искренно, честно сближаются с народом. Они сознают, что все мы – и великорусы, и западноруссы, и поляки – от одного корня и рода славянского; далее, они сознают, что предки неизмеримо большего числа нынешних западно-русских поляков были русские или литвины, что их теперешнее положение среди русского или литовского народа неправильно, что они должны быть или чужими в стране, или делаться малороссами, белоруссами, литвинами или вообще русскими. Некоторые из них и делаются то малороссами, то белоруссами, то литвинами, то вообще русскими, говорят даже между собою на языке своего местного населения или на русском, литературном языке, а иные даже желают, чтобы латинская их служба совершалась на русском или литовском языке. Такие люди могут быть искренними друзьями народа западной России и приносит ему несомненную пользу. К сожалению, таких людей очень мало, и они не имеют еще силы.

Таким образом, историческая жизнь западной России есть жизнь народа, до сих пор крайне неправильная, – жизнь народа уединенного, лишенного своего родного, падежного образованного сословия. Наша задача показать, как сложилось такое положение, как народ задерживал его, спасал себя от исторического уединения и как он отыскивал себе надежных руководителей в своей среде и в восточной России.

Посмотрим теперь, как представляется эта западнорусская историческая жизнь в тех сочинениях, из которых можно заимствовать сведения о ней, например: в произведениях литературы польской, русской и местной западно-русской.

О польской литературе в нашем обществе существуют разные мнения. Одни думают, что польская литература, как выражение польской цивилизации, великолепна и даже выше нашей; другие утверждают, что она никуда не годится. Наше мнение об ней между этими крайностями. Мы оценим впрочем эту литературу только по отношению к западно-русской истории.

Нет сомнения в том, что польская литература, как и польская цивилизация, очень богата по внешности. В ней много книг, и в числе их не мало хорошо написанных и хорошо изданных. Нет сомнения также, что в ней очень разработаны многие частности жизни и нередко разработаны прекрасно. Но во всех тех случаях, в которых нужно обнять цельным взглядом жизнь, обнять большую совокупность фактов и понять действительный, жизненный их смысл, там польская литература, за немногими исключениями, крайне несостоятельна. Во всех таких случаях она представляет ту польскую односторонность, которую русский народ так жестоко охарактеризовал известною своею поговоркой о поляках. Односторонность эта происходит, может быть, не столько от склада польской головы, сколько от исторического учреждения польской жизни, – от того же шляхетства, о котором мы уже говорили. Это шляхетство, сосредоточивающее в одном сословии все блага и права жизни, настраивало и даже теперь настраивает польского человека не обращать внимания и не знать, что происходит под шляхетством, – в пароде. Отсюда крайняя скудость в польской литературе сведений даже о польском народе. В польской литературе поразительная скудость этнографических сведений даже о самой Польше. Мы только по старым известиям и по весьма немногим новейшим сочинениям знаем, что в Польше существуют разные польские племена – велико-польское, мало-польское, мазовецкое, но узнать отчетливо эти племена из польской литературы нет возможности. Не говорю уже о том, как мало можно узнать о племенах Польши не польских, как, например, малороссах Люблинской губернии или белоруссах Седлецкой и литвинах Сувалкской. Все это от той же шляхетской теории. По этой теории все равно, каково бы пи было хлопство, и если обращается на него внимание, то хлопство в польских понятиях представляется безразличным, польским хлопством.

Этот крайний недостаток содержания польской литературы, по-видимому, естественнее всего должен был бы восполняться теми польскими писателями, которые принадлежат к так называемой польской народной партии. Этого естественнее бы ожидать, например, от известного и очень талантливого польского писателя Лелевеля. Но что же мы находим? Лелевель действительно клеймит польскую аристократию за то, что она попирала все права парода. Но где же народ у Лелевеля? Он находит его в той же польской шляхте, собственно в низшей шляхте. В ней он видит выражение народа, жизненную его силу. Это натяжка для польской шляхты и не маловажная. Но мало этого. Если польская шляхта, хотя бы то лучшая часть ее, есть носительница июльской народной жизни, то для западнорусского народа носитель жизни, цивилизации – каждый поляк, хотя бы то и хлоп. Так действительно смотрит Лелевель. Он как бы намеренно унижает, уничижает в Литве и вообще в западной России все древние задатки самобытного развития цивилизации. Это для того, чтобы показать, что западная Россия всем обязана Польше. У него и вообще у польских писателей западнорусская жизнь представляется грубою массою, которая должна быть обделана по началам польской цивилизации. Само собою разумеется, что из литературы, проникнутой таким взглядом, не много можно узнать западнорусскую жизнь.

Русская литература, конечно, не могла иметь такого грубого понятия о западно-русской жизни. Русская государственная литература показывает, что Россия всегда знала западную Россию, как свою русскую землю, и напоминала об этом Польше. В этом отношении не истекало никакой давности насчет этой страны, и знаменитое выражение императрицы Екатерины II, выбитое на медали по случаю второго раздела Польши: «отторженная возвратих», есть вполне естественное и законное, хотя и неполное, как увидим, обозначение векового спора между Россией и Польшей из-за западной России. В этой государственной литературе понятие о западной России ясно. Когда развилась русская историческая литература, то и она стала смотреть на западную Россию, как смотрело на нее русское государство, т. е. стала раскрывать историю западной России также с государственной стороны, говорить о древних здесь княжествах, о государственных попытках восстановить единение западно-русских областей с восточной Россией и т. п. делах. Но и при этом правильном взгляде на внешние дела западной России, западно-русская жизнь в ней представляется чаще всего в археологическом виде, в осколках. Цельного, живого представления западно-русской жизни и в пей долгое время было мало. Этому цельному, живому представлению западнорусской жизни мешали и до сих пор мешают, между прочим, следующие обстоятельства. И в восточной и в западной России до сих пор недостаточно уяснены древние русско-славянские начала жизни и те особенности, какие выработаны восточною и западною половинами русского народа, когда они были в разъединении. От этого русский человек часто ставит в западной России, как основное начало русской жизни, то, что есть не более как восточно-русская или западно-русская особенность позднейшего происхождения. Далее, чаще всего просто забывается, что один и тот же парод, но разделившийся па две половины и проживший долго в этом разделении, не может не выработать различий, которые должны быть встречаемы снисходительно, и жить себе, не нарушая коренного единства, пока им судит жить история. Цельного, живого представления западно-русской жизни естественно ожидать от местной, западно-русской литературы. Литература эта имеет несколько ветвей: местную польскую, малороссийскую, белорусскую; чисто литовской нет.

Было в западной России некоторое время, что тамошние образованные люди, усвоившие польскую цивилизацию, пробовали самостоятельно взглянуть на свою страну. Это было во времена Виленского университета, который страшно полячил западную Россию, так полячил ее, как не полячили ее никакие польские неистовства во времена польского государства, но который, по естественному порядку вещей, развивал также в немногих личностях и противоположное направление. Вследствие этого, в западной России стала составляться небольшая партия польских людей, которые приходили к сознанию, что и сами они не поляки, а тем более не польский – народ их страны. Они задумали восстановить (в науке) самостоятельность западной России. Основали они ее на следующих началах. Они взяли старую идею политической независимости Литвы и полагали, что западная Россия может выработать эту самостоятельность при той же польской цивилизации, но свободно, естественно, без всякого насильственного подавления местных народных особенностей. Так эта теория высказывается довольно заметно в трудах Даниловича, в истории Литвы Нарбутта и в сочинении Ярошевича „Картина Литвы“. Теория эта слишком шатка. Политическая самостоятельность западной России невозможна и еще более невозможна, если можно так выразиться, при польской цивилизации. Тогда эта самостоятельность кончилась бы тем же, чем кончалась прежде, например, в половине XVI столетия, когда Литва сливалась с Польшей. Следовательно, эта теория может иметь значение только как теория злонамеренная. Недаром ее высказывают и теперь некоторые поляки западной России и заботливо увлекают в нее молодых русских и литвинов той страны.

Действительное, прочное изучение западной России могло начаться только на западно-русской, народной почве. Началось оно в более жизненной части западной России, в Малороссии, которая не раз выносила на своих плечах все западно-русское дело и до сих пор так богата силами. Здесь-то и началось серьезное изучение западной России. Помогло в этом Малороссии особенно следующее обстоятельство. Значительная часть малороссийского племени находится, как мы уже знаем, на восточной стороне Днепра. Под русскою властью оно могло сохранить все свои силы; в нем развивались свободно передовые деятели из образованного сословия. Многие из этих передовых деятелей перешли на западную сторону Днепра и подняли народное дело против поляков. Они выставили богатые народные силы, богатые народные предания, обратились к истории и стали рассказывать великие дела Малороссии, особенно казацкие. Теория казачества пленила многих из них. Казачество действительно много сделало, но много также имело крайних притязаний, политических. Некоторые малороссы забывали это, забывали также и то, что малороссийское казачество отжило свой век, и стали запутываться в разных теориях о самобытности Малороссии, об отдельности ее от восточной России. Создался таким образом так называемый малороссийский сепаратизм или хохломания, и отражается во многих малороссийских сочинениях.

Малороссийский сепаратизм рассыпается в прах при всяком прикосновении к действительной народной жизни и, без сомнения, давно бы пал; но он поддерживается самым недостойным образом. Его усердно поддержали и раздули в общественном мнении поляки, которым он очень выгоден, как весьма действительное средство ослабить Малороссию и сделать ее более податливою на польские мечтательные планы. В новейшее время они всеми силами подогревают малороссийский сепаратизм из Галиции и уже успели нанести Малороссии жестокий удар. На почве сепаратизма выросло недавнее социалистическое движение в Малороссии, наделавшее столько бед. Нельзя не оплакивать этого жестокого малороссийского заблуждения. Оно уже погубило много малороссийских молодых сил и продолжает губить их; оно спутывает и парализирует многих лучших малороссийских деятелей, которые просто только любят свою родину и желали бы содействовать правильному русскому ее развитию. Можно, впрочем, надеяться, что Малороссия одолеет эти затруднения. В ней есть много бодрых деятелей, в ней есть ученые средоточия – киевская академия и два университета – киевский и харьковский, которые могут развивать правильно лучшие силы и для Малороссии, и для всей западной России.

В преодолении этих трудностей и вообще в изучении западно-русской жизни должна бы помочь Малороссии Белоруссия. Она так бедна, что не может допускать праздных теорий, отвлеченных мечтаний, да и белорусское племя так близко к великорусскому, что никакой сепаратизм не может в нем иметь силы. Этим могут заниматься только или совершенно легкомысленные головы, неспособные ни на какое серьезное дело, или еще более жалкие орудия дурных поляков и жидов, действительно заботящихся и здесь о развитии сепаратизма. Белоруссии нужно решать насущные, существенно необходимые вопросы. К сожалению, слабость Белоруссии выразилась и в ее литературных делах. В ней долгое время ничего не являлось. Только случайно или инстинктивно в Белоруссии взялись за разработку памятников древней западнорусской литературы. Путь этот оказывается однако самым счастливым. Им можно дойти до самого верного понимания западно-русской жизни. В этих памятниках, в этой древней западно-русской литературе, везде и во всем – одно великое, объединяющее всех русских слово – Русь и Русь. Эти памятники, эта литература почти все на таком языке – западно-русском, который был общим для всей западной России и слился потом с общерусским литературным языком. Таким путем лучше всего могут быть разработаны и общие, коренные русские начала, которые во веки вечные будут соединять западную и восточную Россию, и те западно-русские особенности, которые могут и должны себе жить свободно, сколько и как судит им жить история. На этот путь видимо становятся уже не только белорусские, но и малороссийские люди; на него вступают и вообще люди русские.

Таким образом, из всех литератур, какие мы здесь кратко очертили, можно теперь вообще почерпать не мало данных для правильного изучения западнорусской жизни. Литература настоящего времени не могла не воспользоваться ими. Кроме того, самая жизнь, – совершающиеся в западной России события сильно двигают и литературу, и общественное мнение к уяснению западно-русского вопроса. Нельзя не заметить, что в настоящее время самые разнообразные писатели и органы гласности сходятся во мнениях об этом вопросе. Они почти единодушно защищают русскую государственность, народность и веру западно-русского народа, а прочие русские люди, как известно, сказались недавно, в последнюю смуту, еще яснее и громче, чем литература. Перед этим русским голосом приостановилось и призадумалось даже западно-европейское общественное мнение, о котором также скажем несколько слов.

Западно-европейскому обществу, западно-европейской литературе очень трудно понимать западно-русский вопрос. Говоря это, мы устраняем политические стремления и польские подкупы, пораждающие неизмеримую ложь. Берем чистую сторону западно-европейского мнения и литературы. Западно-европейское общество легко понимает и уясняет себе борьбу резко различных народностей, например, немцев с датчанами, с французами и т. п., но ему не так легко понять борьбу между русскими и поляками, борьбу в одном и том же народе, особенно в таком мало узнанном, как народ славянский. Впрочем, борьба между восточно-русскими и поляками еще довольно уяснена историей, но между восточно-русскими и поляками есть еще западно-руссы, отличные от поляков и имеющие особенности и по отношению к великоруссам. Легко ли иностранцу понять, что это за народ в середине между великоруссами и поляками, куда он действительно тянет, особенно, когда поляки так усиленно затемняют глаза иностранцам? Теперь однако уже проясняются глаза западно-европейцев и по этому вопросу. Есть уже там сочинения даже первоклассных ученых, в которых со всею научностью показывается, что западная Россия – русская, а не–польская страна. Но в западной Европе даже те, которые хорошо знают западную Россию, не легко признают законность народного западно-русского дела. Европе мешает в этом другое затруднение.

Известно, что всякая система жизни, сильная, разработанная, располагает своих последователей дурно относиться к другой системе. По этой причине Европа, гордая своей цивилизацией, не легко может признать законною другую цивилизацию – русскую, сложившуюся по другим началам, особенно религиозным. Поляки прониклись западно-европейскою цивилизацией. Они кажутся Европе законными деятелями в грубой, по их мнению, варварской, западной России. В этом случае, они смотрят на западную Россию точь в точь, как поляки с своей латинской и шляхетской точки, т. е. как на грубый материал, который нужно обработать по их началам.

В последнюю польскую смуту мы, русские, выставили, вслед за материальной, нашу патриотическую силу против этого непризнания нас и наших прав западною Европой. Но этого еще мало. Нужно еще выставить и знание. Нужно показать, каково действительно русское дело в западной России, показать и оправдать нашу цивилизацию, нужно работать знанием, путем науки.

Этнографические и статистические сведения о западной России. Русские: малороссийское и белорусское племя. Положение их страны. Бытовые особенности. Племенная и историческая связь между ними. Физические удобства и препятствия к этому. Литовский народ. Его местожительство, особенности, отношения к западно-русскому народу. Жидовское население. Его местожительство, отношения к народу западно-русскому, а также к немцам, полякам и к восточной России. Особенности жидовства, мешающие жидам делаться русскими гражданами. Поляки, их сословное положение, отношение к народу. Общий взгляд на положение западной России¹.

Настоящее чтение будет заключать в себе этнографические и статистические сведения о западной России в связи с теми историческими данными, какие окажутся необходимыми для уяснения их. Этнографические и статистические особенности страны не вырабатываются случайно, в короткое время. Какой-нибудь нравственный или физический переворот может сгладить некоторые черты народной жизни, увеличить или уменьшить числовые данные; но не может изменить всей физиономии страны и даже числовых отношений, выражающих существенные проявления жизни. Поэтому этнографические и статистические данные могут многое уяснить в истории страны, особенно такой, в которой дела народа мало записывались, какова и есть западная Россия. С другой стороны, когда имеется в виду изложить историю страны в самом сжатом виде, то этнографический и статистический очерк ее может служить как бы объяснительной, справочной таблицей, при которой не нужно будет потом входить в объяснение мелких частностей. Эти соображения и побудили меня предпослать изложению истории западной России этнографический и статистический очерк этой страны.

Население западной России, составляющей ныне девять западных губерний, – ковенскую, виленскую и гродненскую, минскую, витебскую и могилевскую, киевскую, подольскую и волынскую, простирается свыше 12.000,000.

Вся эта сумма распадается на следующие числа по народностям:

1. Русских малороссийского и белорусского племени свыше 8.000,000 – 67%, а с великоруссами, поселившимися в этой стране в разное время и составляющими около 300,000 будет около 9.000,000 – около 70%

2. Литовского народа . . . 1.300,000 – 11%

3. Жидов более………… 1.400,000 – около 12%

4. Поляков более …….... 700,000 – 6%

но в действительности поляков гораздо меньше, едва ли есть 600,000. Кроме этих народностей, есть еще мелкие этнографические группы, разбросанные в разных местах западной России, как например: чехи волынской губернии – 30,000; латыши в витебской губернии – свыше 200,000; молдаване в Малороссии – слишком 40,000; немцы, расселенные в разных местах – слишком 100,000, и татары – с небольшим 7,000, или всех вместе 3%².

По этим цифрам можно видеть, что население западной России – самое разнообразное, пестрое. Но по этим же цифрам сейчас можно заметить, кому в западной России принадлежит главное место в этнографическом смысле. Это – русским и литвинам, составляющим вместе свыше 10.000,000 – 80%. Они-то составляют этнографическую основу страны. Никакой этнограф не назовет западной России иначе, как страною малороссов, белоруссов и литвинов.

В этом этнографическом смысле вся западная Россия распадается на три группы, – на Малороссию, Белоруссию и Литву. Рассмотрим прежде всего каждую из этих групп.

Малороссийское племя занимает в западной России киевскую губернию, подольскую, волынскую, юго-восточную половину гродненской, входит около Припети в минскую губернию и в южную часть могилевской. На всем этом пространстве малороссов свыше 5.000,000. Кроме западной России, малороссы живут в нескольких губерниях на восточной стороне Днепра, именно, в черниговской, полтавской, курской, екатеринославской, харьковской, херсонской, а также в люблинской и седлецкой губернии Польши, и в Галиции и угорской Руси в Австрии. Всех малороссов насчитывают свыше 18 миллионов.

Малороссийское племя почти везде живет на черноземной почве, так что, можно сказать, чернозем и малоросс – это два слова, неразрывно между собой соединенные. Это особенно резко бросается в глаза в тех местностях, где малороссийское племя сходится с белорусским. Где только выдался клочек черноземной почвы – там малороссы, а где пески или болота – там белоруссы. Чтобы повернуть при вспашке глыбу черноземной почвы, для этого недостаточно тощей литовской сохи или даже более крепкой русской сохи. Для этого нужен плуг, запряженный не меньше, как четырьмя волами. Но этот тяжелый труд обработки вознаграждается сторицею. Малороссийская благодатная почва приносит богатые плоды.

Такая почва, естественно, возбуждает в человеке уверенность, спокойствие. Эти свойства очень резко замечаются в малороссе, когда он занята своими работами. Кажется, для него не существуют никакие превратности, как будто все в мире проходит мимо него. Его не беспокоит нисколько и ужасный скрип колес его телеги, на которой он тихо, медленно везет свой богатый хлеб и думает думу. Но под этим спокойствием скрывается большой запас энергии, которая способна вдруг сказаться и наделать много добра или зла. Это обнаружилось, на наших глазах, в последнюю польскую смуту. Перед этим восстанием в Малороссии даже люди, близко знакомые с народом, не знали, что он думает делать, что он предпримет, когда начнется польское восстание. Казалось, он был совершенно равнодушен к тому, что затевали паны. Но как только появилась в Малороссии первая польская шайка, так немедленно бравые молодцы сели на коней, составили сами собою отряды и пошли забирать и доставлять в Киев мятежных панов. Нечто подобное, хотя и весьма предосудительным образом, сказалось и в недавних, так называемых жидовских погромах или жидотрепании.

Эти факты показывают, что в малороссах – не личная только энергия, но что вместе с тем у них есть и народная, общественная сила. Сила эта, конечно, есть результат прежде всего нравственных качеств малороссов, по она вырабатывается также и независимо от них. На сплошной, плодородной малороссийской почве есть возможность поселиться в одном месте большому числу людей и прокормиться. Затем, открытая, малороссийская страна, в древние времена подверженная частым нападениям, тоже побуждала малороссов селиться большими группами, а не разбрасываться по одиночке. Поэтому в Малороссии почти везде большие деревни, часто в несколько сот дворов. Всякая мысль, внесенная в эти большие группы людей, быстро облетает всех, обобщается, подвергается критике, и если оказывается пригодною, то утверждается во всех и утверждается прочно. Поэтому если малоросс уверится в чем, то разуверить его не легко. Последняя особенность поразительно обнаружилась во время крымской войны в 1855 году, в белоцерковском народном волнении. Какие-то недобрые люди пустили в народе мысль, что все должны бросать работы панам, собираться в казачество и идти на войну в Крым. Народ заволновался, бросал панщину, стал собираться на войну и составлять отряды. Убеждения, вразумления не действовали. Пришлось употребить военную силу. Начальство поставлено было здесь в печальную необходимость отнестись к народу сурово. Нужно было восстановить порядок и некогда было входить в разбор того, какие побуждения двигали здесь народом. А побуждения эти были великие, исторические побуждения! В этом случае сказывалось не мелочное желание отделаться от барщины, а исторический инстинкт народа, его память о давней борьбе с азиатским миром и с поляками, которых он и тогда хорошо понимал. Народ рвался к этой борьбе, к старому казачеству. Казачество это, действительно, сильно живет в нем и оживляет его. Оно сохранилось в многочисленных поэтических преданиях, песнях.

Вот образчик малороссийской речи, – отрывок малороссийской песни, в которой воспеваются дела из времен Хмельницкого:

Не дивуйтеся, добрыи люде,

Що на Вкраини повстало:

Ой за Дащевом пид Сорокою

Множество ляхив пропало.

Перебійнисъ просит не много, –

Сим-сот козакив з собою;

Рубае мечем голови с плечей,

А региту³ топит водою.

Ой пійте, ляхи, води калюжи,

Води калюжи, болотяныи,

А що пивали по тій Вкраини

Меди, да вина сытныи.

Зависли, ляшки, зависли

Як черна хмара на Висли.

Лядскую славу, загнав пид лаву,

Сам бравый козак гуляе.

Нуте, козаки, ускоки

Заберемося в боки!

Заженем ляшка, вражаго сына

Аж за тый Дунай глибокій...

Белорусское племя, составляющее в западной России население до 3.300,000, а с смоленскими и холмскими белоруссами около 4.000,000, не имеет тех богатых особенностей, какими отличается малороссийское. Только к западу от Минска, к Вильне и отчасти к Гродну, Белоруссия представляет более сухую и в более частых и крупных полосах довольно плодородную почву, особенно в области Новгородка литовского. И народ этой области выделяется большею бодростью сил, даже его называют особым названием черноруссов, как бы в соответствие большей его близости к малоруссам, часть которых – галицкорусские малороссы носят близко подходящее к этому название червоноруссов (по всей вероятности, от темно-красного цвета одежд и главного материала их, – темно-красной шерсти овец). Очень может быть, что в числе предков черноруссов и были вольные или невольные насельники из Малороссии. Во всяком случае, в старину это были более смелые колонизаторы, дальше других белоруссов выдвинувшиеся в литовскую страну и давшие первую русскую основу для литовской государственности.

Совсем иные особенности представляет Белоруссия и ее население к востоку и югу от Минска.

Природа, кажется, собрала в стране Белоруссии все неудобные для жизни человека условия, чтобы дать бытие нескольким громадным рекам, благами которых большею частью пользуется не-белорусское племя. В этой стране берут свое начало Днепр, Двина, Припеть, Неман, Нарва. Пески, болота, низшего сорта лес покрывают почти всю Белоруссию. В такой стране народ не может отличаться богатыми физическими свойствами. Белоруссы большею частью небольшого роста, хилы, вялы, бледны. Нередко парни и девицы раньше двадцати лет уже не имеют ни кровинки в лице. Благосостояние до освобождения крестьян было им редко знакомо. Большая часть их ела хлеб неочищенный, с мякиною, как Бог дал, по белорусскому выражению. В тех местностях, где много песков, болот, лесов, белоруссы живут как будто на островах, между которыми иногда по нескольку месяцев не бывает никакого сообщения. В таких местах белоруссы часто принуждены заключать браки в близком родстве и доходят до безобразия и уродства.

Вследствие таких особенностей страны, белоруссы живут небольшими, редкими группами. Большие деревни у них редко попадаются. При своей разбросанности, белоруссы не имеют той общественной силы, какую мы видим в малороссах. Исключение составляют, или, точнее сказать, прежде представляли, их группы и даже полосы населения по рекам Двине и Днепру. Так, большую силу показали полочане не только в древние времена и в государственном строении, но и впоследствии, в области общественной. Полоцкое вече и вообще полоцкая община были из числа самых сильных русских вечей и общин даже в торговой борьбе с иноземными силами. Бодрость эту долго сохраняли полочане, а за ними витебщане и могилевцы во времена наплыва к ним жидов и особенно в первые времена наплыва проповедников унии. В этом подражал им еще позднее и Минск. Но кроме этих выдающихся явлений, у белоруссов вообще мало общественной силы. Их легко давили по частям. Они не скоро противопоставляли свою силу, да и то им нужно было возбуждение со стороны. Это обнаружилось ясно во многих событиях их истории, например, в следующих. У них первых введена была польская система уволок (подворных и затем семейных участков земли), разрушивших белорусскую общину, и не видно, чтобы белоруссы боролись против этого великого зла, как боролись малороссы. Обнаружились эти белорусские качества и в последнюю польскую смуту. Во время моего путешествия по западной России, в 1862 г., мне не раз приходилось слышать от белоруссов, что если бы им только слово сказали из Петербурга, то они бы в мешках доставили туда, всех мятежных панов. Но сами они мало делали. Только в Горы-Горках, местности, сохранившей больше народных сил, как и вообще в могилевской губернии, благодаря соседству восточной России, мятеж был сразу подавлен своими средствами. Сказалась еще народная сила, и сила очень древняя, на юге минской губернии. Некоторые православные шляхетские околицы – потомки так называемых литовских бояр – доблестно подавили сами польскую смуту в своей стране. Проявилась еще тогда народная сила около Динабурга, благодаря почину тамошних старообрядцев. От этой однако слабой деятельности по собственному почину, белоруссы способны переходить в другую крайность, свойственную людям этого рода, – к злоупотреблениям возбужденной силы. Так они в иных местах жестоко поступали с захваченными польскими мятежниками. Подобные крайности бывали и в старые времена. Во времена казацких войн в Белоруссии особенно много составлялось так называемых гайдамацких загонов, – партизанских казацких шаек, которые производили страшные жестокости. Вообще белоруссы нерешительны и в то же время очень впечатлительны! Последнее качество их не раз сказывалось и в прекрасных явлениях жизни. В первые времена церковной унии, они больше других показали величественную, нравственную силу православия в своих братствах, во главе которых долго стояло знаменитое, виленское православное братство. У них же в последние времена раньше и больше развились народные училища.

Белоруссы никогда не знали татарского ига. Это тоже отразилось в некоторых чертах их жизни, например, в поразительном доверии к людям, в значительно хорошей их семейной жизни и, в обычное время, в малом числе у них злодеяний.

Загнанные в болота и леса, белоруссы в этом самом нашли себе однако спасение не только от татар, но и от многих других зол. Они закрыты были и недоступны окружавшей их цивилизации, и так как эта цивилизация – польская, иезуитская была очень дурная цивилизация, то белоруссы находили благо в своих лесах и болотах, скрываясь от нее. Они действительно более сохранили свой древний быт, чем малороссы. Самая речь их более чиста, более близка к великорусскому языку, чем малороссийское наречие.

Вот образец белорусской речи, – песня женщины на чужбине:

В ціомном леси, да трава зелена,

Гдзе я выйду – всіо чужая старана,

А в садочку соловейки поюць,

В ціомном леси зюзюльки куюць.

Соловейко, рудный брацик муй,

А зюзюлька, рудна сіостринка мне:

Чи не были вы в маей старане?

Чи не чули навинушки обо мне?

Чи не тужиць мая матка по мне?

„Тужиць, плаче, убиваецься,

Што дзень, ночь спадзеваецься“.

Еще бо я не радзилася,

Лиха доля прикацилася;

Еще бо я в пелюшках лежала,

Лиха доля за ноженьки дзержала;

Еще бо я коло лавки хадзила,

Лиха доля за рученьки вадзила.

По этим образцам речи малороссийской и белорусской уже можно судить, что оба племени очень близки одно к другому. Близость эта особенно ясна в тех местах, где малороссийское и белорусское племена сходятся, как, например, около Припети и у реки Нарвы. Там объединяются малороссийский и белорусский говоры, и – замечательное явление – от этого объединения выходит речь чисто великорусская. Например: по-малороссийски тэпэр, по-белорусски цяперь. Малоросс, делая уступку белоруссу, смягчает свое э, а белорусс уступает свои ц, я, заменяет их буквами т, е, и выходит – теперь. Кроме того, история поставила оба эти племени в одинаковые условия народной жизни, по отношению, например, к полякам. Поэтому обоим племенам необходимо обобщаться, меняться мыслями, за одно действовать и для этого иметь постоянные сношения. Сношения эти и облегчаются такими большими реками, как Днепр и Припеть с ее южными притоками. Но облегчение это – больше по течению этих рек, т. е. на большие расстояния, чем в поперечном направлении, на близких, но многих расстояниях. В этом последнем отношении, на самом большем пространстве соседства обоих племен, природа жестоко отнеслась к этой их потребности и положила немаловажные преграды между ними. Между этими племенами протекает большая, судоходная река Припеть. По-видимому, удобство к объединению. Но эта большая, судоходная река окружена большею частью негодными лесами, сыпучими песками и огромными болотами, а у истоков ее, как страшный Цербер, стережет колтун, царствующий здесь и поражающий страданиями население на обширном пространстве⁴.

Таким образом, природа не много помогает сближению белорусского и малороссийского племени. А как важно это сближение, это не раз можно будет видеть из истории западной России. Не раз западно-русское народное дело потому и испытывало неудачи, что не легко было белоруссам и малороссам стать рядом и действовать за одно.

Литовское племя не отделено от этих двух племен какими либо природными преградами, но и оно значительно уединено, только по другим причинам. Литовское племя занимает довольно удобную для жизни, большею частью плодородную страну – принеманскую. Оно населяет ковенскую губернию, северо-западную часть виленской. Небольшие группы его разбросаны в северной части гродненской. Кроме западной России, литовское племя занимает большую часть сувалкской губ. (северную часть, слишком 200,000) и восточную окраину Пруссии (200,000). В западной России, как сказано, литвинов 1.300,000. Народ этот разделяется на два племени: собственно, так называемых, литвинов, живущих в виленской и восточной части ковенской губернии, и жмудинов, живущих на северо-запад от литвинов, в ковенской губернии, сувалкской и в Пруссии. В старину литовский народ занимал большее пространство, чем теперь. В нынешней Пруссии жила особая ветвь литовского народа, пруссы, которых подавили немцы. В западной России целая ветвь этого народа, так называемые ятвяги, жили в юго-западной части гродненской губернии и в седлецкой и сувалкской. Малороссийское племя в XIII столетии и польское в то же время и в XIV столетии теснили литовский народ с этой стороны и совершенно истребили ятвягское его племя. Литвины остались только в принеманской стране до балтийского моря. Но и здесь они не имели покоя. Их жестоко давили рыцарские ордена: прусский и ливонский. Таким образом, с разных сторон сжимали литовский народ. Эти обстоятельства выработали в литвинах ту особенность, что они обыкновенно упираются против всего, часто даже не сознавая, почему они это делают. Стоит утвердить их в какой-либо мысли, и они защищают ее упорно, не давая себе отчета, почему упираются, чего добиваются. Единственные соседи, с которыми у литвинов всегда бывал лад, это белорусское племя. С ним они живут рядом с незапамятных времен и в большой дружбе, которую и теперь можно видеть. Те и другие почти одинаково одеваются и часто меняются речью. В старые времена, как увидим, при этой дружбе они много делали добра для всей западной России. К сожалению, однако, история выработала сильное разъединение между литовским народом и русскими западной России. В новейшее время, вот уже второй раз, мы видим странное, дикое явление. Литвины – поборники своего родного, самые жаркие в свое время защитники западно-русской независимости от Польши – и в 1831 году и в 1863 году – в значительном числе стояли за польское дело против русских. Это невероятное явление объясняется тем, что литвины принуждены были принять латинство, почти все теперь латиняне и находятся в руках латинского духовенства и поляков, которые всеми силами вооружали их, невидимо для нас, против России. Ничего решительно хорошего литвины не могли узнать о России. До чего доходило это неведение, можно судить по тому, что, когда в последнюю польскую смуту наши войска вошли в Жмудь, то оказалось, что там и крестьянская воля не была объявлена народу. Или еще более новый пример. Когда в 1869 г. решено было вводить русский язык в прибавочную часть латинского богослужения, то случилось так, что требование это предъявлялось прежде всего в литовских приходах, где народ ни слова не знал по-русски и, главное, где он имел и сильно оберегал остатки своего литовского языка в прибавочном латинском богослужении. На нас русских лежит великая обязанность позаботиться о литвинах. Это был сторожевой полк русский, защищавший русский народ не малое время от прусских и ливонских рыцарей, а затем от поляков. Литовский народ и в научном отношении заслуживает особенной заботливости. Это единственный более сохранившийся остаток арийского доисторического племени, в котором составляли одно все европейские народы. Вот образец литовской речи.

Литовская песня:

Пропалтас змойгусъ

Кур пасидесю?

Кас мана зашарасъ

Чиіон нураминсъ?

Ой ейсу, ашь ейсу

Ю гила гирели;

Ю гила гирели,

Рас шису усели.

Тей Діонас тейсингос

Ман ишькляуис;

Мана варгус,

Мана бедас

Нураминс.

Пропащий человек я!

Куда денусь?

Кто мои слезы

Здесь осушитъ?

Ох, пойду я, пойду

В глубокий лес;

В глубокий лес,

К правой ясени.

Там справедливый Бог

Выслушает меня,

И мои страдания,

Мои бедствия

Облегчит.

Действительно, литвину часто оставалось пойти в глубокий лес, воскресить древний языческий миф, представить в сфере этого мифа Бога и ему поведать свои муки. Его жизнь, его речь, его душа часто были непоняты даже нами русскими.

Все эти племена – малороссийское, белорусское и литовское – составляют простой, земледельческий класс народа. Самое небольшое число их принадлежит мещанству, еще меньшее число – в духовенстве и, наконец, самое малое число – светских, образованных людей.

Такая большая масса простых людей (слишком 10 миллионов) не может не желать для лучших своих сил выхода в другие сословия, не может не требовать, чтобы эти лучшие ее люди составили родное, образованное сословие и служили сознательным выражением жизни своего народа. Самым естественным, постепенным и благодетельным выходом для этих лучших сил западно-русских племен должно бы служить городское, ремесленное, торговое сословие; но для западно-русского народа все пункты на этом пути заняты жидами.

Жиды в западной России везде населяют города, составляют городское сословие, торговое. Все попытки привлечь их к земледелию оказывались неудачными. Пробовали было строить деревни жидам в минской и херсонской губернии, давали даже священные названия этим деревням, в роде Сарепты, Вифлеема и т. п., предоставляя, конечно, поселившимся евреям разные преимущества. Через год, два оказывалось, что если местность дозволяла вести какой либо промысел, то еще оставалось в деревне несколько жидов; но если нет, то деревня пустела, и разве один жид оставался в ней, как бы стражем, и то устроив корчму, т. е. постоялый двор. В позднейшие времена в западной России попадаются жиды, занимающиеся земледелием, но очень редко как земледельцы, а чаще всего как землевладельцы, обрабатывающие землю христианскими руками.

Посмотрим, в каком отношении находится этот народ к местному населению.

Известно, что еврейский народ, потерявший свою государственность и оторвавшийся от родной своей земли, везде исторически развивал в себе особенную способность к торговым оборотам и оборотам самым усиленным, которые доставляют большие барыши, но которые тяжело отзываются на тех, кто дает возможность получать такие барыши. В странах развитых, многонаселенных эта жидовская особенность может не производить особенно дурных последствий, потому что уравновешивается и сдерживается другими местными силами. Но в стране малоразвитой и бедной, какова на половину западная Россия, усиленная торговля жидов тяжело ложится на страну. Зло это становится здесь особенно ощутительным от огромного числа жидов. Их, как мы уже сказали, 1.400,000. Сравнительно с местным населением, такого числа жидов нет нигде в западной Европе. Самое большее, например в Австрии, приходится: один жид на 60 человек, а в западной России – 1 жид на 11 христиан, часто на 9 человек; в городах же приходится по нескольку жидов на одного христианина. Очевидное дело, что такое множество жидов заставляет их еще более усиливать торговое движение и тем тяжелее ложится на народ. Они действительно заняли все пункты, где только может происходить что либо торговое. Приезжаете вы в город, вам нельзя ни остановиться, ни продать, ни купить, ни даже узнать, что либо без жида. Выехали за город, едете по дороге, на постоялом дворе жид; приехали к перевозу – жид управляет; смотрите: плывет барка или лодка, чем либо нагруженная, работают местные крестьяне, а жид торчит тут, как хозяин. В новейшие времена жид нередко торчит и на полях во время жатвы, даже на чисто крестьянских полях. Это значит – жид закупил жатву и наблюдает за уборкой закупленного на корню хлеба.

С кем же связаны жиды и насколько они могут быть гражданами русской земли? Наши русские жиды, за исключением небольшого числа их, так называемых караимов, живущих в Крыму и оттуда расселившихся и в западную Россию, больше всего связаны с германскими немцами, от которых они пришли в Польшу и затем в западную Россию и от которых принесли сюда немецкий язык, составляющий их домашний язык. Затем, наши русские жиды более близки к полякам, с которыми живут столько веков вместе и даже поменялись некоторыми особенностями. Старинная жидовская одежда – старопольская одежда, а обычная грязь в жилых, непоказных комнатах польских семейств – несомненно жидовского происхождения. В польских смутах жиды нередко явно выступали польскими патриотами, а тайно всегда составляли коммиссариатское ведомство поляков во времена этих смут. В обычных делах в западной России они всегда заодно с поляками угнетали русского человека и даже принимали участие в религиозных угнетениях его. В новейшие времена жиды стремятся к сближению с русскими, – усердно изучают русский язык, наполняют русские учебные заведения, усердно вступают в русские торговые, промышленные дела, подходят даже близко к делам русского земледелия и овладевают значительным уже количеством земли на правах владельческих или арендаторских. В юго-западной России в их руках уже вся хлебная торговля. Наконец, жиды на столько сблизились с русскими, что из их среды уже выходят пожертвования, и иногда очень крупные, на общерусские благотворительные учреждения. Все это новейшее направление наших жидов несомненно крепнет и обещает укрепляться больше и больше. Громадные и разнообразные богатства России способны надолго привязать к ней наших жидов и перевешивать их немецкие и польские особенности и наклонности. В этом отношении их стремление к расселению по всей России совершенно естественно и всегда будет настойчиво.

Но сделаться действительными гражданами России, слиться с русскими, как сливаются с ними русеющие немцы, поляки и даже инородцы нехристианского закона, наши русские жиды, за исключением отдельных единиц, не могут и, вероятно, никогда не сделаются. В этом им мешают следующие причины, которые одинаково даются и наукой, и самой жизнью и которые составляют азбучные вещи.

Наши русские жиды не смешиваются с нами русскими этнографически, т. е. кровным родством, и не могут смешиваться. Браки между нами и ими невозможны ни по нашему, ни по ихнему закону. Не помогли бы этому и гражданские браки, потому что эти браки противны и русскому человеку, а тем более жидам. Недавно в своих органах печати сами жиды заявили, что этнографическое смешение их с русскими невозможно и нежелательно им, потому что тогда они потеряли бы свою древнюю, национальную особенность и исчезли бы с лица земли, как жиды... Что же это за национальная особенность жидов, которой им нежелательно разрушать и которая мешает им сливаться с русскими?

Легко и прежде всего уловимая особенность национальности наших жидов – это указанная уже нами их немецкая речь в домашнем быту, и хотя они редко на нее указывают и готовы даже отрекаться от нее, но в действительности эта речь, особенно облеченная в некоторые заимствования из древнего еврейского языка и в древне-еврейский алфавит, имеет у них громадное значение и очень ценится, потому что составляет в своем роде условный язык и шифрованную грамоту, очень пригодные для тайного обмена мыслей. И это не случайная, мелочная потребность в таинственности. Она вытекает из цельной, законченной системы, так называемой талмудической, которая на большую половину есть политическая система, а не религиозная, и только по какому-то недоразумению подводится под разряд терпимых учений, а не под разряд вредных, нетерпимых, как крайние секты раскольнические, как теория иезуитская, социалистическая.

Талмудическая система узаконяет оторванность жидов от всех других народов, узаконяет господство над ними всякими способами, до нарушения прав собственности и личности, и наконец узаконяет тайные общества в виде кагалов, которые действительно и существуют при всех почти синагогах и составляют страшно замкнутые и деспотические корпорации. При такой системе учения, обязательной для всякого жида и, в большей или меньшей степени, изучаемой с детства всяким жидом, немыслимо действительное обрусение жидов. Некоторое изъятие составляют упомянутые нами караимы, которые не принимают талмуда, а держатся только Моисеева закона по пятикнижию св. писания и действительно более близки к христианам. Некоторые еще изъятия подготовляются самими талмудистами. Между ними давно уже работает сознание, что талмудическое учение не может держаться дольше, что оно давит хороших людей, дает непомерную силу злым людям и составляет главную причину ненависти христиан к жидам и безъисходных бедствий для тех и других. Вследствие такого сознания между жидами, заграничными и даже нашими, давно уже обнаруживается стремление выработать новое учение и составить новые общины, способные охранить жидовство от окончательной порчи в талмудическом учении и от постоянных взрывов ненависти со стороны христиан. Образование таких новых общин, если это дело искреннее, весьма желательно, между прочим, и потому, что разрушение талмудической системы несомненно и без того происходит, по направляется в очень дурную сторону. Из жидовства более и более выходит таких людей, которые не пристают ни к какому вероучению. Такие люди, за немногими лишь исключениями, делаются самыми последовательными рационалистами и космополитами, и тем незаметнее и сильнее вносят разложение в науку, литературу и нравы своих христианских сограждан. В западной России довольно часто можно слышать в этом роде жалобы от педагогов тех учебных заведений, где много учеников из жидовства.

Из всего этого можно видеть, надеемся, с достаточною ясностью и убедительностью, как тяжелы жиды для народа западной России и как желательно, чтобы они поскорее поставлены были в условия жизни, менее вредные для этого народа.

Другою преградою лучшим народным силам западной России к выходу из крестьянства служат поляки. Поляки западной России принадлежат к следующим классам людей. На юго-западной окраине гродненской губернии живет с небольшим 60,000 польского народа Мазуров, между которыми, впрочем, рассеяны малороссы и белоруссы. Это единственная в западной России народная группа польская старых времен. В новейшие времена появляются польские группы па Волыни и в Подолии. Это большею частью несчастные беглецы из завислянской Польши от гнета немецкой колонизации и от беззащитности со стороны тамошних польских панов. Зачем, несколько ближе к русскому народу так называемые околицы, разбросанные в разных местах западной России и населенные так называемою мелкою шляхтою. Шляхта эта в одних местах говорит по-польски, в других – языком местного русского населения, по местам она даже православной веры. По образованию и состоянию околичная шляхта почти не отличается от крестьян, по сознает себя выше крестьянина, выше хлопа. Это остаток духа польского мелкого шляхетства, или, лучше сказать, это остаток древнего литовского боярства, испорченного теорией польского шляхетства. Исключение составляют сейчас указанные православные шляхетские околицы, заслуживающие глубокого уважения за твердость их русского сознания, не раз сказывавшегося в трудные времена западно-русской жизни.

Наконец, все остальные поляки западной России еще более оторваны от западно-русской земли, хотя многие из них и владеют большим ее количеством, – это помещики, чиновники и многочисленные панские прислужники, занимающиеся разными должностями лично при панах и в управлении имениями.

Подобно жидам, и поляки в западной России крайне многочисленны в сравнении с пародом. Если число их с 700,000 уменьшить до 600,000, если их даже 500,000, то и тогда их придется очень много на 10.000,000 простого народа, особенно в такой чужой для них стране, как западная Россия. Следовательно, по самой своей многочисленности, поляки, подобно жидам, принуждены употреблять крайние усилия, тяжелые для народа, чтобы прожить, прокормиться. Конечно, и при этой многочисленности они могли бы быть полезны народу, если бы стояли с ним за одно и трудились для общего блага в духе народных начал; поэтому мешает их разноплеменность, а при этом еще и разноверие с народом. Но еще больше, чем эти причины, разъединяет их с народом известная, часто упоминаемая нами, теория шляхетства. Она побуждает их неизмеримо возноситься над народом и давать ему это чувствовать в жизни. В подтверждение этого не будем приводить много примеров из древних времен. Укажем только на один факт. В либеральнейшей польской республике жизнь хлопа оценивалась в последние времена 3 р. 25 коп. Можно было убить хлопа и заплатить 3 р. 25 к., – больше ничего, т. е. жизнь хлопа ценилась так низко, как нигде не ценилась жизнь негра, обращенного в рабочий скот, так низко, что собака часто стоила дороже. Не многим, впрочем, лучше стала жизнь хлопа, когда западная Россия поступила под власть России. Крепостное право давало панам возможность угнетать хлопа не менее прежнего. В восточной России, как ни тяжело было положение крепостного крестьянина, но все же он имел клочек земли, и что она ему приносила, то было его. В западной России во многих местах папы пошли гораздо дальше. Крестьянин также, как и в восточной России, обязан был обрабатывать и панскую землю и свою; по все, что приносила ему его земля, он нередко целиком должен был отдавать пану, от которого в продолжение зимы получал малые доли для прокормления своей семьи. Таким образом, затемнялось у крестьянина сознание, что участок земли, ему данный, принадлежит ему, сглаживалась принадлежность крестьянину его земли. Пану легко было уничтожить ее совсем, и действительно, если он находил выгодным, то соединял землю крестьянскую с своею, а крестьянина переводил во двор. Этим-то путем, например, в витебской губернии намножилось до 10,000, а в ковенской до 40,000 безземельных батраков, судьба которых сильно озабочивает до сих пор правительство. Подобные случаи лишения крестьян земли встречаются и в других местах западной России. А что они – не случайное явление, а целая панская система, для удостоверения в этом стоит справиться с положением крестьянства в самой Польше. Там всех крестьян 3.000,000, т. е. больше половины народонаселения, а между тем безземельных крестьян было 1.130,000. Цифра ужасная, которой ничего подобного не было в восточной России.

Но если польские паны так жестоки к своим крестьянам-полякам, то можно уже судить, каковы они были для русского или литовского хлопа. Разъединение между ними и народом так было велико, что если крестьянин пробирался к ним, перешагнув чрез жидов, то терял все народное, отказывался от родных, от имени; за то, если пан как-нибудь переходил к народу, то не было хуже врага шляхетству. Как в новейшее время относится польское шляхетство к народу западной России, об этом мы говорили в первом чтении.

Таким образом, лучшим силам западно-русского парода заперты и средние пути – жидовством, и пути к высшему сословию – панством. Отсюда, надеемся, ясно можно видеть, как трудно положение западно-русского народа и всей его страны.

Запертый, сдавленный народ не может не желать себе простора. Самою важною для него, как увидим, поддержкою в этом трудном положении было то оживление, какое он, по временам, получал от великорусского народа. В настоящее время это оживление подвинулось далеко. Русских сил пошло уже много в западную Россию. Этим русским, очевидно, предстоит выполнить там великое, историческое назначение, хотя, конечно, тут не легко обойтись без ошибок. Известно, что история ничего не вырабатывает чисто, гладко. Самое лучшее направление, развитие самых высоких идей сопровождается многими дурными явлениями, дурными делами; по новое направление, новая идея все-таки торжествуют. Можно надеяться, что они восторжествуют и в западной России, и народ западно-русский, не смотря ни на что, пойдет по пути того же русского оживления и развития, по которому стал идти во время последнего польского восстания.

История западной России до татарского ига. Сосредоточение русско-славянской жизни у Днепра. Две исторические задачи русского народа: на востоке – борьба с азиатским миром, на западе – отношение русского народа к западным славянам и немцам. Громадные трудности этих задач разъединяют обе половины русского народа. Попытки полоцких и галицких князей образовать государственные пункты в Белоруссии и в червонной Руси. Всеславичи полоцкие. Падение полоцкого княжества. Ростиславичи галицкие. Прекращение их рода. Князья при-припетские. Падение их. Князья волынские. Объединение Волыни и Галиции. Поддержка со стороны смоленских князей. Татарское нашествие разрушает задатки повой волынско-галицкой и смоленской государственности⁵.

Историческая жизнь западной России так заслонена современными, большею частью неправильными воззрениями, перешедшими и в науку, что нам казалось невозможным приступить к изложению этой истории прежде, чем будет очищен к ней путь от этих современных, большею частью неправильных воззрений. К этой цели и направлены были два предшествовавших чтения.

Первое чтение привело нас к заключению, что лучше всего смотреть на западно-русскую историю с точки зрения русской, народной.

Во втором чтении показано, что такое западно-русский народ. Мы видели, что он очень велик, простирается до 10 миллионов слишком и, хотя разделен на три племени – малороссийское, белорусское и литовское, но два первых племени родственны между собою и в своей исторической жизни тесно были связаны с третьим – литовским. Весь этот народ в 10 миллионов, мы говорили, не может не развиваться дальше; но мы видели, что он весь почти составляет простое, сельское сословие и заперт в этом состоянии чуждыми элементами: жидовским и польским. Они затрудняют ему выделять из себя лучшие силы в другие сословия, – у него нет почти ни среднего, ни высшего сословия, которые бы представляли сознательно его жизнь и развивали ее по родным его началам.

Теперь от всех этих современных явлений, большею частью грустных, порожденных заблуждениями и страстями человеческими и пораждающих до сих пор заблуждения и страсти, обратимся к древним временам, к тем временам, где люди и дела предстоят спокойно перед судом истории и внушают невольное спокойствие и тому, кто хочет произнесть этот суд. Мы увидим, что западно-русский народ, оставшийся к нашему времени в одном крестьянском сословии, имели прежде все полные силы для своего развития и, со включением даже значительной части литовского народа, составлял одну цельную массу с тем русским народом, который на восточной стороне Днепра сохранился до нашего времени и в таком громадном числе, и с таким богатством сил.

Потом, мы увидим, что исторические обстоятельства разделили эту цельную массу русского народа на две половины: восточную и западную. На западной стороне русские пробовали образовать свои государственные центры, но неудачно. Они решились соединиться с литвинами и с ними строили свою государственность. Работа пошла удачно и, казалось, прямо вела к той цели, которую задала история западно-русскому народу, – к слиянию опять с восточно-русскою половиною. Но в литвинах сильно было сознание своей независимости и мало средств для ее поддержания. Не имея сил защищать ее и от русского московского государства, и от других врагов, они решились соединить всю западную Россию с Польшей. Этим они затормозили на долго естественное развитие западно-русской жизни. Союз с Польшей, начавшийся в 1386 г., кое-как держался, пока не задумали скрепить его потеснее; по едва задумали это дело в 1569 году на люблинском сейме, едва решились слить западную Россию с Полыней, как сейчас же стали подготовляться элементы к разложению русско-польского государства. Разложение обнаружилось ясно в половине XVII столетия. Народ призвал на помощь восточную Россию, и часть западной Руси присоединилась к ней; но не могла присоединиться вся западная Русь, как желал западно-русский народ. Обнаружилось, что он жестоко поплатился за союз с Полыней. Он потерял почти все высшее сословие свое, почти все среднее, потерял почти свою веру. Оказалось у него слишком много западно-русских и литовских людей, испорченных Польшей и тянувших к ней назад. Борьба его затем с Польшей была еще слабее, помощь России нужна была еще сильнее. Она явилась при Екатерине II, по тогда сильно заслонено было действительное народное стремление к соединению с Россией, а дипломатия, в особенности Пруссии и Австрии, даже совсем было закрыла его. Все стали в неправильное положение в отношении к разделам Польши, которой распадение на русскую и польскую часть было строго историческим и неминуемым. Положение это, выгодное Пруссии, Австрии, оказалось не совсем безвыгодным и полякам, но оно было весьма невыгодно России и тем более западно-русскому народу.

Вот важнейшие моменты исторической жизни западной России. Она представляет следующие важнейшие периоды:

I. Разделение русского народа на две половины и попытки западной России образовать свой государственный центр.

II. Соединение западной России с Литвою.

III. Соединение литовского западно-русского княжества с Польшей посредством чисто-внешнего союза.

IV. Слитие западной России с Польшей, и распадение русско-польского государства.

V. Неправильное позднейшее развитие русско-польского вопроса.

***

В древние исторические времена славяне жили у величественного Дуная, воспетого в песнях у всех славян. Когда неизвестный враг потеснил их отсюда, они стали расселяться на запад, на север, на восток. Восточная ветвь их, известная потом под именем русских славян, перешла к другой прекрасной реке – к Днепру и расселилась по обеим сторонам ее и дальше на север до озер чудского, Ильменя и ладожского.

Прекрасный, поэтический Днепр и прекрасный, поэтический пункт на нем – Киев служили символом объединения всех славяно-русских племен. В приднепровских странах, казалось, могло на долго образоваться могущественное, цветущее славянское государство с богатою цивилизацией. Этому благоприятствовали, кроме природных дарований славяно-русских племен, физические условия и соседство. Струи Днепра, уносившие на себе русские лодки в черное море, естественно приводили русских к усвоению греческой цивилизации по началам православного вероисповедания, столь сроднившегося с славянским духом. При посредстве южных славянских племен, самых близких к нам и раньше нас усвоивших эту цивилизацию, она могла переходить и к нам скоро и успешно, особенно потому, что могла переходить на родном нашем языке. В начале второй половины IX века наши славянские первоучители св. Кирилл и Мефодий, составившие нашу славянскую азбуку, перевели на славянский язык с греческого священное писание и главнейшие богослужебные книги.

Признаки быстрого развития этой цивилизации и вообще быстрого развития русской жизни мы действительно и видим в Киеве с первых времен утверждения здесь государственного пункта, а особенно после того, как великий киевский князь и великий русский человек, св. Владимир, принял (989 г.) православную веру. Торговля, просвещение и искусства здесь сильно процветают уже в XI столетии.

Но история только как бы наметила это счастливое направление русской славянской жизни, а действительно повернула дела совсем иначе.

И поэтический Днепр, и величественный Киев стали терять объединяющее значение и служили больше и больше разъединением этой русской жизни – на восточную и западную. Следующие причины произвели это разъединение.

К востоку от Днепра, как известно, тянется огромная равнина, едва прерываемая каспийским морем и уральским горным хребтом и перекидывающаяся в Азию. В те древние времена, о которых мы говорим, это было безбрежное, волнующееся море, только волнующееся не богатыми нивами и сочными пажитями, как теперь, а разными азиатскими народностями, которые, как волны, вздымались на этом море в виде гуннов, авар, печенегов, половцев, – не говорим о других, более мирных народах, и наконец – девятый, ужасный вал – татары. Это море не имело крутых берегов у запада, ни больших гор, ни других преград. Волны его из глубины Азии свободно прикатывались к Днепру и разрушали все, что строили здесь русские славяне. Против этого моря нужно было устроить живой берег, стать русскою грудью против него, и русскою грудью защищать русскую землю. На этот великий подвиг и пошли русские славяне.

Само собою разумеется, что при этом им не всегда было удобно думать о развитии мирных, роскошных благ цивилизации: нужно было прежде всего спасать славянскую душу и славянское государственное тело от азиатства. Вот почему историческая жизнь русских восточной стороны Днепра долгое время отличалась суровостью, отсутствием нежных проявлений цивилизации. Впрочем, славянской душе здесь меньше было опасности, чем славянскому государственному телу. Русская цивилизация была и в те древние времена неизмеримо выше азиатской. Славянская душа могла в глубине своей оставаться чистою. Азиатство было сильно только физическою силою. Против него нужно было больше защищать государственное русское тело. Поэтому уже можно судить, как несправедливы западноевропейские суждения, особенно польские, об азиатстве русских к востоку от Днепра, о том, что они пересоздались в татар, потеряли свое славянство. Не говорим уже о том, что при этих суждениях не оценен великий, исторический подвиг русских восточной стороны Днепра, задержавших на своих плечах наплыв азиатства и спасших от него другие славянские племена и, может быть, даже всю западную Европу. В этих суждениях еще та неправда, будто азиатство могло пересоздать русское славянство. Напротив, в истории мы видим, что оно везде уступает русскому славянству, что русское славянство обладало изумительною силою претворять в себя азиатские элементы. Одно можно сказать о русских восточной стороны. В вековой борьбе с азиатством они иногда как бы забывали о славянстве в других землях, и когда, восторжествовав над татарами, повернулись лицом к западу, то очутились как бы в недоумении, где искать средств к восстановлению и дальнейшему развитию своей цивилизации? И естественно было недоумевать. Прямо перед ними на западе враждебная Польша заслонила собою другие славянские народности и покрыла своей цивилизацией даже русскую землю к западу от Днепра. Русским нельзя было восстановлять старые связи с другими славянами, – южными и западными, и в единении с ними воссоздавать и развивать просвещение, искусства, ремесла, торговлю, а необходимо было кидаться по сторонам, то к азовскому, то к балтийскому морю, и брать ее из чужих рук. Вот очерк судьбы русских на восточной стороне Днепра.

Русским на западной стороне предстояла отчасти та же работа, что и на восточной. И их с юга давили азиатские народности, особенно крымские татары, а с севера у балтийского прибрежья были чудские и литовские племена, с которыми тоже нужно было ведаться, пока устроилось мирное сожительство. Но этот труд был здесь еще сложнее, – за ним предстоял еще новый. На юге азиатцы отрезывали и западных русских, как и восточных, от своих, родственных славянских племен, от которых им тоже не легко было получать оживление славянской жизни, а на севере из-за литовцев и латышей выглядывали рыцарские, немецкие ордена, которые грозили не только физическою, но и нравственною смертью. Наконец, прямо на западе грозили тою и другою бедой поляки, хотя свои, но усвоившие латинскую цивилизацию, латинскую в обширном смысле – по началам римского права и латинской веры. Против всех этих врагов западно-руссам нужно было защищать не только государственное свое тело, по и славянскую или литовскую свою душу. Задача была сложнее, труднее. От того и решена она была здесь более неудачно: и государственность не могла прочно устроиться, и душа славянская сильно пострадала. От того-то здесь русскими и литовцами остались только крестьяне, недоступные цивилизации, а на кого могла действовать она, те почти все пропали для русского и литовского парода, по крайней мере, не легко предвидеть, когда они опять к нему возвратятся.

Вот обстоятельства, произведшие разделение одного цельного русского народа на две половины –восточную и западную.

Разделение это, хотя сначала чисто внешнее и мимолетное, стало обнаруживаться очень рано. Первое обнаружение его относится ко второму десятилетию XI-го века. К этому времени русская жизнь выставила две личности, которые прекрасно обозначили собою различие задач русских на востоке и на западе от Днепра. Мы разумеем братьев Мстислава и Ярослава 1-го. Мстислав – храбрый воитель, не знавший покоя и дел мирной жизни, знавший одну дружину и деливший с нею все блага, набиравший ее даже не из народа русского. Ярослав – человек мира, устроитель земли, знакомый с наукою, завязавший связи почти со всеми европейскими дворами. Эти-то два различных человека в первый раз разделили, в сказанное время, между собою русскую землю: что к востоку от Днепра, то принадлежало Мстиславу, что к западу – Ярославу. Правда, в самом скором времени, после смерти Мстислава (1035 г.), разделение это было уничтожено. Русская земля обеих половин Днепра собралась под властью одного Ярослава. Но разделение было уже намечено и стало чаще и чаще обнаруживаться. Так, оно обнаруживалось не раз в борьбе черниговских князей с киевскими. В конце XI столетия и в начале XII, лучший русский человек, Владимир Мономах много трудился для единения и блага всей русской земли. Он прославился и необыкновенными победами над кочевниками-половцами, и внутренним устроением русской земли. Он призывал всех ставить благо русской земли выше личных выгод и сам подавал в этом пример. Особенно поразительно в этом необыкновенном князе то, что он серьезно заботился о простых, бедных людях, наблюдал сам и завещал детям наблюдать, чтобы княжеские слуги не обижали вдов и сирот, не притесняли слабого. Он даже в законы того времени внес постановления, ограждавшие наемных людей от весьма легкого тогда обращения их в рабство. Но после Владимира Мономаха единение русской земли все больше и больше разрушалось. Одни из его потомков переходили на восточную сторону Днепра и устроили сильное суздальское княжество; другие более усиливались на западе от Днепра. Усиливались и затем слились княжества галицкое и волынское. Киев падал и был до такой степени яблоком раздора между князьями, что в 1169 г. он взят был войсками суздальского князя, Андрея Боголюбского и почти обращен в развалины. С тех пор он уже никогда не мог восстановить своего гражданского значения, а сохранил за собою только религиозное значение⁶. С тех пор восточно-русская жизнь пошла развиваться своим особым путем. Западная Россия предоставлена была себе, сама должна была устроиться, особо, своими силами.

Попытки к этой самостоятельной жизни она стала обнаруживать очень рано. В ней еще в XI столетии стали обозначаться два государственных пункта – в Белоруссии и в червонной Руси или Галиции. Замечательно, что в обоих этих пунктах начинают действовать две княжеские линии, осиротевшие и как бы бездомные в русской земле: в Полоцке, Изяславичи – потомки рано умершего старшего сына Владимирова Изяслава, более известные под именем Всеславичей, и Ростиславичи галицкие – потомки также умершего при жизни отца, старшего сына Ярославова – Владимира. Пункт белорусский стал раньше обозначаться, как и вообще Белоруссия скорее обнаруживала развитие всякого нового начала.

Белоруссы (название от белой сермяги и белых барашковых шапок) суть потомки древних кривичей и дреговичей. Кривичи населяли, по нашей древней летописи, пространство от тех местностей, где сближаются верховья Двины и Днепра в нынешней смоленской губернии, и – вниз по этим рекам на значительное пространство. Ими населен был весь треугольник в нынешних губерниях, витебской, минской и могилевской, образуемый верьховьями этих рек, и не малое пространство по обеим сторонам его в нынешних губерниях – смоленской, витебской и псковской с одной стороны, и смоленской и могилевской, с другой. Вверху этого треугольника с незапамятных времен существует кривичский город Смоленск, затем по Двине тоже с древнейших времен – город Полоцк, а в середине между Двиной и Днепром город XI века – Минск. На юго-западе в другом углу между Днепром и Припетью кривичи примыкали к дреговичам, у которых в XI веке был особенно известен город Слуцк, а также их же, можно думать, был еще более древний город Туров. Кривичи и дреговичи, вероятно, не многим разнились и потому скоро слились в одно племя белоруссов. Теперь и у Припети такие же белоруссы, как у Двины и верхнего Днепра.

Нет сомнения, что также с древнейших, незапамятных времен кривичи и дреговичи, т. е. белоруссы распространялись на запад в пределы верхних литовцев и ятвягов. И в литовской и в ятвяжской стране есть не мало русских названий рек, – названий, как известно, самых устойчивых, самых неподатливых на перемены. Названия рек в Литве: Невежа или Невяжа, Святая, Рось – названия русские. Самые слова, – Вилия, Вильна, Виленка или Вилейка напоминают русские слова: вълна, волна, или велия, великая. В ятвяжской стране реки – Бобр, Нарва носят названия славяно-русские и имеют соименные реки в восточной России. Есть в западно-русских названиях рек и местностей даже прямые указания, что расселение белоруссов в верхне-литовскую и ятвяжскую страны шло из указанных центров Белоруссии. Так, река Дисна, тоже, что Десна, правая, впадающая в Двину с левой стороны, мало того, что носит русское название, но могла получить такое название только от того, что была с правой стороны у кривичей, расселявшихся на юго-запад от Двины выше впадения в нее Дисны. Точно также и из области дреговичей в глубь ятвяжской земли ведет целый ряд названий славяно-русских. Особенно важны в этом отношении такие названия местностей, в корне которых есть слово – дорога, что на пространстве таких болотистых и лесистых мест, как от верхней Припети и до полесья люблинской и седлецкой губерний всегда много значило. Таковы названия: Дороги и даже Старые Дороги у Слуцка, Доргужа у Пинска, Дорожки на Нарве, Дорогичин (по-польски Дрогичин) на Буге и множество других подобных названий.

Белорусское племя, с главным своим городом Полоцком, по-видимому, начало обособляться от других русских областей с самого начала своей государственности. И древнейший полоцкий князь Рогволод, неизвестного происхождения, и князья этой страны Владимирова рода, начиная с Изяслава Владимировича, все почти враждовали с соседними русскими князьями, вызывали против себя целые коалиции их, и так надоели им, что были не раз заточаемы в Киеве, как Всеслав – внук Изяслава и сын его Глеб, а в 1132 г. даже все полоцкие князья были забраны и заточены в Царьград. Но и воротившись из этого заточения, полоцкие князья не образумились, а также враждовали и с другими князьями, и между собою до того, что полоцкая область разбилась на множество малых княжеств и так ослабела, что в первой четверти XIII столетия большею частью подчинялась смоленским князьям. Особенно надоедлив был русским князьям и долго был памятен упомянутый Всеслав Брячиславич. Предания окружили Всеслава баснословными особенностями. Его называли чародеем, быстро переносящимся с одного места на другое, все знающим, способным превращаться в хищного зверя – волка. Разгадывалась даже таинственность Всеслава: его считали рожденным от волхвования, имеющим особенную силу в язве на челе и в прикрывавшей ее повязке. Очень вероятно, что у Всеслава просто был белорусский колтун.

Из-за чего же полоцкие князья так враждовали с другими князьями и вызывали в них такую вражду? Это ясно видно из действий главнейших из этих князей – отца Всеславова Брячислава Изяславича, самого Всеслава и сына его Глеба Всеславича. Они нападали на чужие области, уводили оттуда пленных и заселяли ими свою страну. Есть мнение, что стольный город Глеба – Минск весь заселен был рабами. Очевидно, полоцкие князья имели большую нужду в людях и забирали их, где только могли. Но даже этим самым они в действительности не отрывались от других русских, а напротив более и более сливались. Даже нужды своей православной церкви полоцкие князья задумывали иногда удовлетворять посредством грабежа. Так, однажды Всеслав пограбил было даже новгородскую, софийскую церковь. Но рядом с такими нечестивыми делами развивались в полоцкой стране и явления, связывавшие ее с остальной Россией крепкими, достойными узами. Полоцкая земля вместе со всею Россией глубоко чтила русских мучеников-князей Бориса и Глеба. В полоцкой земле, и вообще в белорусской стране, эти мученики даже больше помнились, чем в других областях. В этой стране всегда было много и до сих пор не мало сохранилось церквей в память св. Бориса и Глеба, а в XII веке в Полоцке просияли великие подвижницы и просветительницы из полоцкого княжеского рода, св. Параскевия и Евфросиния.

Самое раздробление на многие княжества и ослабление полоцкой земли повели к важным, полезным в будущем последствиям. Белоруссия сильно колонизировалась в Литве и сближалась с ней. В начале второй половины XII в. мы видим, что один из князей полоцкого рода Володарь Глебович, князь городецкий (близ Слуцка), так сдружился с литвинами, что имел их в своем войске и даже войны вел литовским способом, т. е. нападая ночью. С того же времени и почти до нашествия татар мы видим многочисленные нападения литовцев на псковские, новгородские и даже тверские местности. Забираться так далеко в русские области литвины могли не иначе, как через Белоруссию, следовательно они здесь были уже свои люди, иначе не могли бы предпринимать через нее таких смелых походов в глубь России. В начале XIII века мы и видим, что какой-то полоцкий князь Владимир не только спокоен со стороны Литвы, но имеет по Двине ниже Динабурга русские колонии, нередко действовавшие за одно с литвинами в борьбе с ливонскими немцами и, что еще важнее, князь этот имеет какую-то власть даже над отдаленным населением Ливонии. Таким образом, ко времени татарского разгрома мы видим в Белоруссии два направления: одно из них притягивает ее к русскому востоку, к Смоленску, другое тянет ее на запад, в пределы Литвы, и подготовляет к соединению с Литвой.

Судьба червонной Руси и князей ее несколько похожа на судьбу Белоруссии; но как всегда, так и в то время дела в малороссийской области развивались медленнее и прочнее. Род Ростиславичей сидел крепче в своей земле. Против него также воевали киевские князья; но не легко с ним было бороться открыто. Это были большею частью очень даровитые князья, и некоторые из них задумывали широкие планы действий. В конце XI века особенно выдвинулся современник и, по тогдашнему мнению, друг Владимира Мономаха Василько Ростиславич. Он задумывал заселить свою страну дунайскими болгарами, поразить поляков и оградить от них русскую землю, и, наконец, подобно Владимиру Мономаху, идти мстить за русскую землю кочевникам половцам. Он одушевлен был возвышенными чувствами и полагал, что его соседи – князь волынский, Давид Игоревич, и князь киевский, Святополк Изяславич, будут радоваться его предприятиям и дадут ему свои полки, а сами будут спокойно сидеть дома и веселиться. Но не таковы были эти князья. Они видели, что в то время, как с востока их давит силою своих доблестей Владимир Мономах, бывший тогда переяславским князем, с запада будет их давить тоже доблестный князь Василько. Особенно его боялся волынский князь, Давид Игоревич. Он задумал и совершил (1096 г.) с согласия киевского князя Святополка Изяславича страшное злодеяние, – коварно захватил и ослепил Василька Ростиславича.

Злодеяние это произвело великую смуту в среде князей, но не разрушило галицкой государственности. Против преемника Василька, Владимирка, киевские князья ходили открыто и также целыми группами, но тоже безуспешно. Владимирко удержал и оставил преемникам свое княжество очень сильным. Княжество это особенно устроил и усилил преемник Владимирка, Ярослав Осмомысл. Он увеличил благосостояние страны; расширил свою власть к люблинской стране. Мелкие князья галицкие сидели по Бугу, в Брестье, Дорогичине, Брянске. Могущество Ярослава Осмомысла так воспето в известном, поэтическом произведении – Слове о полку Игореве: „Ты, Ярослав, подпираешь своими железными полками карпатские горы, запираешь ворота Дуная, заграждаешь путь венгерскому королю, запираешь ворота к Киеву и далеко мечешь твои стрелы“.

Впрочем, это могущество Ярослава и вообще Галицких князей – Ростиславичей не было так грозно, как казалось поэту. Они сильно ослабляли себя отношениями к западным соседям, с которыми то бились, то дружились и роднились, как, например, с венгерскими и польскими королями. Дружба и родство вредили больше самых битв. Они вносили сюда чужие начала жизни, производили рознь в семье княжеской, порождали преступные связи, подорвавшие совершенно наследственные права князей. Этим путем и изгиб род Ростиславичей к концу XII века. Падение его сопровождалось и расслаблением всех галицких верхних сил. Заразившись теми же чужими началами жизни, галичане развили у себя сильное боярство, которое забирало в свои руки власть. Таким образом, и галицкая государственность склонялась к падению, подобно белорусской. Но ей явилась поддержка, которая на долго протянула ее существование. Поддержка пришла из соседней – волынской области.

Образование волынского княжества имеет самую тесную связь с историческим значением при-припетской страны. Киевские князья хорошо понимали значение этой страны. Еще Владимир посадил старшего своего сына Святополка в Турове. После него почти каждый киевский князь рассаживал своих сыновей или ближайших родственников по Припети. В XII столетии образовалась целая система княжеств по Припети и дальше до Немана, у Гродна – крайнего тогда западного предела русской государственной земли. Князья сидели в Чернобыле, Турове, Давыд-городке, Пинске, после в Слониме, Волковыйске, Гродне, где до сих пор сохраняются дорогие остатки памятника русской веры здесь с XII в., остатки церкви св. Бориса и Глеба на Коложе, – на крутом берегу Немана. Этим путем киевские князья держали как бы ключ и к Белоруссии и к червонной Руси, могли производить влияние на ту и другую. Эта умная теория ослаблялась значительно тем, что киевские князья часто менялись. С ними вместе менялись и припетские князья, или же упрямились и еще более разрушали эту опору Киева. Когда же Киев потерял государственное значение, то пало совсем и значение при-припетской страны.

С ослаблением Киева и при-припетской страны, волынское княжество естественно стало усиливаться. К концу XII века здесь выдвинулась линия Мономаховичей через Мстислава Изяславича. Когда упал род галицких князей, галичане призвали волынского князя Романа Мстиславича, и волынское княжество слилось с галицким. Первым последствием этого слияния была борьба Романа против литовского племени ятвягов, которые после этого слияния входили, как бы углом, в новое, галицко-волынское княжество. Тогда-то составилась известная поговорка: Романе, Романе, дурно живеши, Литвой ореши! Роман теснил ятвягов, занимавшихся почти исключительно звероловством, и, вероятно, заставлял их обращаться к земледелию. Вместе с этой борьбой с ятвягами, сила Галицкая увеличивалась в нынешней люблинской области и завязывалась борьба галицких князей с польскими, мазовецкими князьями. В самом начале XIII столетия Роман галицкий и нал в битве во время этой борьбы.

Жестокие внутренние и внешние смуты поднялись в галицком княжестве после смерти Романа, и оно находилось в большой опасности. Но оно было еще надолго поддержано следующим образом.

В то время как подле припетской страны образовалось волынское княжество, слившееся с галицким, ближайшая к волынским князьям княжеская ветвь Мономахова рода – Ростиславичи утвердились на днепровской водной системе, в Смоленске. Они, как мы знаем, достигли господства над Белоруссией. Они же откликались и на нужды галицких князей. Ростиславичи летели к ним на помощь. Так Мстислав Удалой защищал права малолетнего князя Даниила галицкого. Защищал он его без надлежащего такта, но важна была эта связь смоленских князей с Галицкими. Этим путем границы обоих княжеств – смоленско-белорусского и волынско-галицкого – могли бы сдвинуться, и мог бы вырабатываться для всей западной России один русский государственный пункт.

Но... нахлынул ужасный девятый вал – татары – и снес все, что строили русские князья, и на востоке, и на западе от Днепра. Везде нужно было как бы совершенно вновь строить русскую государственность. Самое медленное и прочное созидание происходило в восточной части России, сосредоточившей в XIV в. свою государственность в Москве. Но за подобное же строение взялись тоже в западной России, одновременно и в Галиции, и в Белоруссии.

Очерк состояния западной России после татарского разгрома. Восстановление государственности в галицко-волынском княжестве Даниилом Романовичем. Сближение его с западом. Необходимость подчиниться Батыю. Новое сближение с западом. Слава Даниила. Татары разрушают могущество галицко-волынского княжества. Политическая теория татар. Разорение галицко-волынских крепостей. Война с союзниками Галицких князей и требование галицкого войска. Быстрое ослабление галицко-волынского княжества. Раздробление его. Подчинение одной части его Польше, соединение остальной с литовским княжеством. Очерк истории литовского княжества. Причины быстрого возникновения литовского княжества. Верхняя Литва. Быстрое сближение ее с Русью. Нижняя Литва или Жмудь. Обстоятельства, вызвавшие ее на поприще исторической деятельности. Тевтонский и ливонский ордена. Их поселение по соседству с Литвой. История этих орденов. Принципы их исторической деятельности, религиозный и национальный. Давление на нижнюю Литву. Движение этой последней на юго-восток, в русские области. Образование литовско-русского государства. Замечательнейшие князья литовские до Гедимина. Их политика. Лучший исход из трудного положения. Сближение с русскими⁷.

Мы видели, что полоцкий государственный пункт потерял значение еще до татарского нашествия. Смоленский пункт, имевший значение поддерживавшей силы и для Белоруссии и для галицко-волынского княжества и, по-видимому, обещавший стать общим средоточием для всей западной России, с татарским нашествием также утратил это значение. Но не утратило его галицко-волынское княжество. Оно и взялось теперь создавать государственность западной России. Татарское нашествие поразило и его. Но малороссийская земля и малороссийское племя могли вынести многое и долго. В Малороссии ничто не теряет жизни скоро, ничто не погибает быстро. Галицко-волынское княжество просуществовало после татарского нашествия еще целое столетие, еще целое столетие собирало около себя западно-русские силы. Этим столетним существованием оно особенно было обязано необыкновенному западнорусскому человеку, Даниилу Романовичу, галицко-волынскому князю.

Даниил знал, что татарская гроза, разразившаяся в 1236 г. над восточною Россией, приближается и к западной России и собирается поразить также и ее. Он решился принять против нее меры. Он утвердил свою власть в Киеве, и поручил защищать его от татар храбрейшему своему воеводе, знаменитому Димитрию, поразившему своею доблестью даже татар, а сам отправился в Венгрию убеждать короля Белу соединиться с ним для противодействия татарам. Но покамест он убеждал несговорчивого союзника, татары в 1240 г. нахлынули на западную Россию, превратили в груду развалин славный Киев, двинулись на Волынь, в Галицию, также разрушая города и нередко истребляя все население их. Затем татары пошли дальше, обогнули карпатские горы, разорили Венгрию, далее южные славянские государства и по южной окраине нынешней России возвратились в восточную Россию.

Даниил, запрятавшийся вовремя этого разгрома в западные области Польши, возвратившись в опустошенное свое государство, должен был заняться прежде всего удовлетворением насущной потребности, – воссозданием разрушенного. Нужно было прежде всего собрать разбежавшийся народ и обстроиться. О политических делах некогда было и думать. Но раньше или позже, необходимо было определить свое политическое положение. В то время в европейском мире с прибавкой знаменательной части Азии было двое владык: на востоке татарский хан, на западе – римский папа, посылавший хану даже замечание за разорение его верных детей – поляков, моравов, венгров. Даниилу нужно было выбрать одного из этих двух владык. Татарский хан внушал ему естественное отвращение. Он обратился на запад и здесь стал искать силы. Между ним и папою происходили совещания о войне против татар, о венчании Даниила королевским венцом от папы и вместе об унии церквей. Совещания эти на первый раз не повели к соглашению, без сомнения, потому особенно, что уния церквей показалась слишком странною духовенству и народу галицко-волынскому. Очень вероятно также, что Даниил видел несостоятельность папской помощи. Но покуда происходили эти совещания с папою, татарская сила, как догадываются, по наущению самого папы, предъявила к Даниилу свои права на его подчинение. „Дай Галич“, прислал сказать Даниилу Батый. Дай Галич, т. е. дай в управление татарам самый западный пункт государства Даниила, пункт, который бы перед лицом всей Европы служил позорным свидетельством Данииловой покорности татарам. Понятное дело, как это должно было поразить образованного, могущественного, известного западу Даниила. „Не дам Галича“, сказал Даниил, но в то же время, без сомнения, подумал: „я не имею также помощи и от запада. Поэтому – пойду и поклонюсь Батыю“.

С великою болью в душе отправился Даниил к Батыю. Можно было ожидать себе всякого худа, даже смерти, но едва ли не хуже смерти было для Даниила поклониться варвару-азиатцу. Помолившись дома и в Киеве и приготовившись к смерти, Даниил перешел за Днепр и направился через степи к Батыю. Азиатцу поправилась такая покорность могущественнейшего русского князя. „Дурно, что до сих пор не приезжал, но хорошо, что хоть теперь приехал; пьешь ли наш напиток кумыс?“ сказал Даниилу Батый. „Не пил, но если велишь, буду пить“. – „Пей, теперь ты наш – татарин“. Горька была Даниилу такая честь, по свидетельству летописи; мучительно было для него все это внимание варвара. Но в практической жизни этот позорный почет принес Даниилу великую пользу.

Когда он возвратился назад и разнеслись слухи о внимании к нему Батыя, то все соседи наперерыв стали искать его дружбы, – король польский и тот же венгерский король Бела, который прежде не желал быть союзником Даниила. Даниил был страшен им в союзе с татарами, так живо еще памятными. Это внимание к Даниилу западных соседей увлекло его снова, и еще больше прежнего, к сближению с западом. Начались снова совещания с папою, и наконец, Даниил действительно коронован был королевским венцом от папы. Впрочем, Даниил, как не думал пользоваться союзом с татарами против запада Европы, так опять увидел, что нельзя полагаться и на помощь запада против татар. Ему стало известно, что в западной Европе никто не слушает папского призыва идти в крестовый поход против татар. Может быть, ему известно было даже и то, что папа призывал ливонский орден и других государей воевать Россию. Независимость свою Даниил старался теперь создать собственными средствами. С этою целью он усердно строил крепости в своем государстве на случай борьбы с татарами, которую скоро и начал. Пользуясь бездарностью ближайшего татарского правителя Куремсы, он несколько раз поражал татарские отряды, врывавшиеся в его княжество. Успех в этом деле еще более возвеличил Даниила и могущество его достигло, по-видимому, высшей степени. То военными делами, то мирными договорами и родственными связями он далеко распространил свою власть и влияние на Литву, до Волковыйска, Слонима и Новгорода, которыми владел, под верховною властью литовского князя Миндовга, сын Даниила Роман. Влиянию Даниила подчинялась даже отдаленная Жмудь. На польских князей Даниил так влиял, что они сами признавали его главой всех в союзных походах с ним. Даниил начал оказывать прямое воздействие и на более дальний запад, – помогал с своим войском венгерскому королю в его борьбе с австрийцами, и сильно поражал внимание западно-европейцев, как собою, так и стройностью и вооружением своего войска.

Но на деле оказалось снова, что ничтожны и западная слава Даниила, и западные связи его, и даже собственные усилия создать и защитить самостоятельность своего государства. На место бездарного Куремсы явился к 1261 г. даровитый и энергический татарский вождь Бурундай, и потребовал у Даниила уже не одного города, а стал требовать срытия одного города, т. е. крепости, за другим. Требование предъявлено так неожиданно и с такою готовностью поддержать его силою, что необходимо было подчиниться. Брат и верный друг Даниила, Василько, князь Волынский, стал исполнять это жестокое требование, сдавать татарам для разорения один город за другим. Уцелел один видный город, любимый город Даниила и его резиденция, – Холм, благодаря хитрости Василька и догадливости храброго гарнизона.

Политика татарская пошла дальше. Уничтожив местные средства Даниила, татары решились уничтожить еще и ту силу его, какую он имел в союзниках-соседях. „Ты наш друг, объявили ему татары, пойдем с твоими войсками наказывать нашего врага, венгерского короля“. Даниил посылал свои войска воевать союзных венгров. Затем: „ты наш друг, пойдем воевать нашего врага, литовского князя“, также союзника Даниила. Даниил должен был рвать собственными руками и этот союз. Тоже делалось и по отношению к Польше. Даниил не мог долго пережить таких страданий. В 1264 году он умер, а за ним вскоре и его брат и верный друг, Василько.

Этим способом галицко-волынское княжество, если выразиться попросту, было совершено замаяно и легко уже могло распасться. Этому помогли и внутренние неустройства его. После смерти Даниила и Василька, галицко-волынское княжество разделилось на следующие части: Львов и окружавшие его области достались старшему сыну Даниила, Льву; белзский округ другому сыну Шварну; одна часть волынского княжества с г. Владимиром-Волынским была во владении наследников Василька, другая – луцкая область – во владении третьего сына Даниила, Мстислава..

В первой половине XIV столетия род галицких князей стал быстро вымирать, и около сорокового года XIV столетия не осталось ни одного из них. Юго-западная часть этого обширного княжества, область галицкая завоевана была в 1340 году польским королем Казимиром; область белзская досталась мазовецким князьям; вся остальная часть – волынская перешла по наследству к литовским князьям через Любарта, сына Гедиминова, породнившегося с владимиро-волынским княжеским родом. Таким образом, будущность западной России сдана на руки чужим и главным образом литвинам.

Мы видели, что еще задолго до татарского нашествия литвины сближались с белоруссами и проходили в восточную Россию через их страну, как свои люди. Позднейшие западно-русские летописи относят к этим временам и основание литовской государственности в Новгородке литовском и даже в Полоцке. Современная наука показывает, что эти известия, неверные во многих частностях, не лишены однако основания и требуют тем большего внимания, что в наших древних русских летописях несомненен пропуск многих известий и даже имен белорусских князей. Но и в этих летописях есть указание на то, что литовская государственность возникла до татарского нашествия. Еще до татарского нашествия, именно в 1235 году, приобрел большую силу литовский князь Миндовг, столицей которого в начале татарского ига был Новгородок литовский, где, по позднейшим летописям, княжил в еще более раннее время и отец Миндовга, Рынгольд.

Татарское нашествие, поразившее русских в южной половине западной России, придвинуло новые массы их к литовским пределам и явно вызывало Литву двинуться на юго-восток и утвердить свою власть над этими русскими, представлявшими теперь легкую добычу и даже расположенными признать над собою литовскую власть, чтобы иметь в ней защиту от татар. Объединение между этими новыми силами – литовскими и русскими и устройство ими новой западно-русской государственности подвигалось очень быстро и легко. Литвины верхней Литвы, давние соседи русских, особенно облегчали это дело. Но в XIII столетии стали придвигаться к западно-русским поселениям еще новые литовские силы, уже более чистые, менее знакомые русским, – силы нижней Литвы или Жмуди. Этот новый наплыв Литвы вызван был не только татарским разгромом России, побуждавшим хищников нападать на обессиленных русских, но и новым бедствием самих литвинов, – поселением у балтийского прибрежья духовно-рыцарских, немецких орденов – ливонского и прусского, или меченосцев и крестоносцев (названия от меча и креста, бывших гербами этих орденов и нашиваемых на плащах).

Ливонский орден основался в 1202 г., прусский в 1227 г. В 1237 г. оба ордена соединились и стали действовать против Литвы за одно с двух сторон. Значение их в исторической судьбе литовского народа и всей западной России очень велико. Мы должны несколько остановиться на истории этих орденов и присмотреться к основным их принципам.

Известно, что они силою меча обращали в христианство чудские и литовские племена. Употребление силы для целей веры встречается и в истории других христианских вероисповеданий, кроме латинского, но встречается как редкое, случайное явление, не вытекающее из начал веры и от того большею частью безрассудное, нелепое, неупорядоченное. О латинских духовно-рыцарских орденах этого никак нельзя сказать. У них употребление материальной силы для целей веры было строгою, выработанною системою. Оно действительно и вытекало строго, логично из начал латинства. Только латинство может производить это смешение духовных и земных интересов, небесных и земных целей. Оно выражает такое смешение в лице папы – духовного и мирского владыки, выражает его в иезуитстве, в конкордатах. Оно выразило его и в духовно-рыцарских орденах, явившихся, как известно, во времена крестовых походов, когда вся Европа шла на восток с мечом и крестом под верховным водительством папы. В эти-то времена и под влиянием этих идей образовались оба сказанные нами ордена. Ливонский орден или меченосцев учрежден собственно для Ливонии. Но он не имел такого большого значения, как прусский или тевтонский орден, вышедший с востока.

В XII столетии этот последний орден образовался в Иерусалиме собственно для защиты и призрения пилигримов, отправлявшихся на восток. Когда дела крестоносцев стали плохи на востоке, он переселился в Италию. Добрыми свойствами своих членов и делами милосердия он приобрел особенное расположение папы и германских императоров. Мало по малу в пользу этого ордена стали давать имения в разных странах Европы. Несколько таких имений дано было ему в Германии по соседству с Польшей, и затем в самой Польше, в северо-западной ее части. В 1227 г. неразумнейший поляк, мазовецкий князь Конрад, владения которого часто опустошали соседственные пруссы, призвал этот орден к поселению в Пруссии, вопреки дальновидным предостережениям друзей. Прусский орден, как мы уже сказали, вскоре соединился с ливонским, и оба стали энергично вести пропаганду в прибалтийских языческих странах. Рыцари из всей Европы стали стремиться в эти страны и вступали в оба ордена.

Понятны причины, вызывавшие это религиозное движение против чудских и литовских племен. Эти племена в то время были единственными язычниками в Европе. При сильном религиозном оживлении Европы во времена крестовых походов, они не могли не обратить на себя внимания и не вызвать против себя религиозной пропаганды. Впрочем, кроме чисто-религиозных причин, пропаганда эта вызвана была и поддержана также и мирскими побуждениями. Известно, что по балтийскому прибрежью давно велась торговля, особенно между немецкими городами и Новгородом и Псковом. Немцы не могли не заметить, какие удобные места для поселения находятся на этом прибрежье, занятые грубыми язычниками. Религиозное оживление подало им прекрасный повод утвердить здесь свое торговое и национальное господство. Оттого мы видим, что в оба ордена больше всего вступали немцы, да и сам орден крестоносцев учрежден был в Палестине собственно для немцев. Таким образом, религиозная латинская пропаганда слилась в одно с немецкою национальною, и обе стали утверждать свое господство у балтийского прибрежья и легли страшною тягостью на живших здесь чудских и литовских племенах, а через них и на западной России.

Западной России пришлось искупать теперь свой старый исторический грех. Несколько веков русский народ жил вблизи литвинов, латышей, эстов, не просветил их своею православною цивилизацией и дождался, что это дело взяли в свои руки латиняне-немцы. Впрочем, это грех невольный и едва ли мог быть исправлен заблаговременно. Медленное ознакомление прибалтийских язычников с православною русскою цивилизацией происходило не от неподвижности православия, в которой его многие обвиняют, а от того, что православие, чуждаясь, по основным своим принципам, насилия, по необходимости распространяется тихо, медленно, незаметно. Все несчастие русского народа в этом, как и в других случаях, заключается в том, что рядом с ним живут соседи, не разборчивые на средства, развивающие свою жизнь быстро и выхватывающие у пего его медленную работу. Это же несчастие подарило нам историю и прусских и ливонских рыцарей.

Литвины, вдруг встревоженные такими жестокими соседями, вступили с ними в борьбу на жизнь-на смерть, защищая от них и свою языческую веру, и свою литовскую национальность, и наконец свою государственность. Но силы орденов были неистощимы, освежались и усиливались новыми выходцами из западной Европы. Притом, на их стороне было превосходство вооружения и военного искусства. Литвинам пришлось по необходимости подаваться мало помалу назад и надвигаться на свой, верхне-литовский и затем западно-русский народ. Это вынужденное движение литвинов с северо-запада на юго-восток еще более ускорило образование литовско-русского государства и народное объединение литвинов и русских.

Первыми и более видными строителями литовско-русской государственности были следующие литовские князья:

Упомянутый уже нами Миндовг, сделавшийся известным, как сильный литовский князь, в 1235 г. и во время своего княжения до 1263 г. далеко распространивший свою власть в пределах Белоруссии. Власть его из Новгородка простиралась и на северо-восток по Двине, на полоцкую область, и на юго-запад, на страну Припети–Пинск, Туров. Захватывала она даже и смоленскую область. Таким образом, уже Миндовг кроме чистой Литвы владел всем тем пространством Белоруссии, какое ограничивается реками: Двиной, Днепром и Припетью. Все это пространство быстро вошло в состав нового литовско-русского государства.

Далее. После двадцатилетних смут, вызванных после смерти Миндовга и выдвигавших то совершенно обрусевших литовских князей, как сын Миндовга Войшелк, или княживший в Полоцке князь литовский Товтивил, то ревностных язычников, каким был литовский князь Тройден, выступил на историческое поприще новый литовский княжеский род, давший целый ряд доблестных литовско-русских государей. Первыми из них были два брата, княжившие преемственно: Витен, мужественно отражавший западных врагов литовского государства–ливонских и прусских рыцарей и поляков, и знаменитый устроитель литовского государства Гедимин (с 1315 по 1340 или 1341 г.), который со всею ясностью понял значение русских сил в его государстве и умно пользовался ими для борьбы с внешними врагами и для внутреннего благоустройства. В его княжение границы литовского государства значительно были раздвинуты на север за Двину и на юго-запад за Припеть.

Все эти князья, взявшие в свои руки судьбу западной России, стали в положение, довольно сходное с положением галицко-волынских князей. Подобно им, они должны были защищать свою самобытность то от татар, то от западно-европейцев. Борьба с татарами у них, впрочем, была очень счастлива; они почти всегда поражали татарские полчища и никогда не знали над собой татарской власти, что очень помогало им распространять свою власть над западно-русскими областями. Но что касается до борьбы с западно-европейскими силами, то она имела далеко не столь благоприятные результаты. Литовские князья, подобно галицко-волынским, приходили в этом случае к мысли вступить в сделку с западной Европою, помириться с ней на латинстве. Так Миндовг, ревностный и могущественный двигатель литовского язычества, принужден был почти одновременно с Даниилом галицким дружиться с папою. В 1252 г. он принял латинство и королевский венец. Подобным путем думал идти и Гедимин; но он не с рыцарями устроял сделки, как Миндовг, а обращался к самим папам, открывал перед ними Литву для латинства, т. е. литовские князья решались допускать латинство в своем государстве с тем, чтобы избавиться от нападений рыцарей и уничтожить самую причину существования их подле себя. На деле однако выходило, что этим путем литвины попадали под большую еще власть рыцарей. Миндовгу, например, приходилось признать их наследниками его княжества. То есть: усвоение латинской цивилизации грозило и государственною гибелью Литве. В этом отчаянном положении, литовские князья рвали все узы, соединявшие их с западом, отвергали латинство, как это сделал тот же Миндовг, и пытались оживить и поставить выше всего языческий литовский элемент. Но и этим путем Литва немного выигрывала. Рыцари накидывались на нее с удвоенною силою, а между тем невольно закрадывалось сознание, что литовское язычество не может служить основою литовской исторической жизни. Со всех сторон чувствовалось христианское влияние, которое поражало и уничижало литовское язычество. Из этих жестоких затруднений литвинам был один благополучный выход, – незаметное, легкое и безопасное тогда для их государственности сближение и слитие с западно-руссами. К этому выходу и направилась их история.

Очерк внутреннего, языческого быта Литвы. Литовская мифология. Литовские божества. Капища. Языческая литовская иерархия. Кривэ-кривойтэ, кривейты, вайделоты и вайделотки. Литовские праздники. Важное значение вайделотов. Трудность разрушить выработанную литовскую систему религиозную фанатическими мерами. Благоприятное отношение в этом случае к литвинам русских. Причины, содействовавшие сближению литвинов с русскими: характер православия, готовность русских подчиниться литовской государственности, историческая близость к литвинам белоруссов, политические побуждения литовских князей удаляться из Жмуди на юго-восток, к западной России. Ясные и полные следы русского склада жизни в Литве. Политические последствия этого – русское направление литовской истории. Древние признаки этого – обрусение древнейших литовских княжеских родов. Ольгфрд – представитель русского направления в политической жизни литовского княжества. Увеличение его владений в западной Малороссии и влияния на востоке от Днепра. Сила русского элемента в Литве при нем. Признаки разделения между русскою и жмудскою Литвой. Внешние трудности и внутренние смуты в Литве после смерти Ольгерда. Ягайло, Кейстут, Витовт. Обстоятельства, побудившие Ягайлу искать себе союзников на стороне⁸.

Мы видели, что литовское княжество, сделавшееся государственным центром всей западной России, очутилось среди неодолимых затруднений. В нем обнаружилось естественное желание сохранить свою литовскую самобытность и развиваться по ее началам, но это было невозможно: литовский языческий быт должен был погибнуть и пересоздаться в христианский. Но на этом последнем пути Литва была между явною смертию, со стороны рыцарей, которые грозили гибелью не только религиозной, но и народной и государственной жизни литовского княжества, и между жизнью со стороны русских, жизнью, которая тоже походила на смерть, если не для государственности, то для литовского язычества и, в некоторой степени, для литовской народности. Мы видели, что литовские князья под влиянием этих трудностей колебались в своей политике. То в них пробуждалась ревность к своему родному язычеству, то они склонялись на сторону западно-европейской латинской цивилизации, то сближались с русскими и роднились с ними жизнию и душою. Но колебания не могли быть постоянны и долговременны. Нужно было идти по какому-либо одному направлению. Какое-либо одно направление должно было взять верх. Какое же направление взяло верх? Куда направилась литовская история?

Чтобы видеть это направление и оценить сразу его прочность, для этого нужно присмотреться к внутреннему быту языческой Литвы и определить, какому влиянию его особенности легче всего могли подчиниться. С этою целью мы и обращаемся теперь к исследованию внутреннего быта Литвы и главным образом языческой литовской религии, от которой больше всего и зависело решение вопроса о будущей судьбе литовского княжества.

Литовская мифология носит на себе явные следы и глубокой древности, и усиленной работы фантазии, т. е. следы древности и уединенности литовского народа. Она совмещает в себе и высшие, отвлеченные понятия древнейших религий, и выработанную, законченную внешность греко-римского язычества.

Литвины, Как и славяне, имели понятие о верховном существе, которое все создало и всем управляет. Это верховное существо у разных литовских племен называлось разными именами, например: Прамжимас, Прокоримас – предопределение, судьба, Вышайтос – отец богов. Но этому верховному существу у литовцев не было выработано, как и у славян Сварогу, общественного богослужения. Оно по их понятиям жило на небесах, в великолепном дворце, из которого наблюдало и управляло всем миром, но больше всего наслаждалось покоем.

С понятием о таком существе неразрывно связывалась вера в загробную жизнь, и смерть человека естественно обставлялась особенно торжественными обрядностями. Литвины верили, что за гробом они будут наслаждаться лучшими благами этой жизни, будут иметь все любимые ими вещи и – верх блаженства их – будут господствовать над немцами (верование позднейшее, выработавшееся под влиянием бедствий от немцев). Вследствие такого верования у литвинов, при погребении умершего, сжигались вместе с его телом лучшие, любимые предметы, драгоценности, лучшая лошадь и даже не редко лучший слуга. Люди бедные, не имевшие что переносить с собою за пределы гроба, утешали себя тем, что за то на том свете им легче будет взойти на священную гору, за которою находилось блаженное жилище.

Кроме верховного, невидимого существа, литвины признавали бесчисленное множество богов и богинь, которым собственно они служили. Более видными и, если так выразиться, популярными из литовских богов были:

Перкунас– бог неба и земли, громовержец, самый популярный литовский бог, совершенно тожественный с русским Перуном; Поклус –бог ада, и Атримнос – бог воды. Кроме этих богов, были неисчислимые боги, частные, посредством которых обожались все важнейшие планетные предметы, атмосферические явления, произведения воды и земли, даже страсти. Литвин-язычник не мог шагу сделать, чтобы не наткнуться на какого-нибудь своего бога и не выразить ему так или иначе своего служения.

Главное место языческого богослужения у литвинов было так называемое Ромновэ, что значит место покоя, благочестия. Ромновэ в древнейшие времена находилось в Пруссии, а когда там поселились рыцари и разрушили его, оно перенесено было в Жмудь к Неману. Когда же и сюда стали проникать немцы, Ромновэ стало подвигаться вверх по Неману и в последнее время находилось в Вильне, при впадении в Вилию Вклейки, где в настоящее время стоит латинский кафедральный собор, в колокольне которого и теперь показывают кирпичи из языческого литовского Ромновэ. Ромновэ устроилось в роще у большого дерева, обыкновенно дуба. Под этим дубом ставили три идола: Перкуна в виде крепкого мужчины с кремнем в руке; по одну сторону его ставили Поклуса в виде безобразного старика, держащего черепы: человеческий и животных, а по другую – Атримпоса в виде юноши, держащего чашку с водой, прикрытой снопом; в чашке находилась змея. Змеи также помещались и сберегались в пне священного дуба. Впереди Перкуна устроился алтарь, на котором горел неугасаемый священный огонь – Зничь, для поддержания которого кругом всего священного места клались кучками дрова в числе 12, приготовляемые обыкновенно на целый год и из дубового дерева. По обеим сторонам располагались дома жрецов. Все наконец священное место окружалось стеною, деревянною или каменною, над воротами которой, у главного входа, устроилась башня, где жил главный жрец. По областям и в домах были меньшие священные места и меньшие боги.

Для служения богам у литвинов была целая иерархия жрецов и жриц. Главный жрец назывался кривэ-кривейтэ, т. е. жрец жрецов. Он избирался с соблюдением большой таинственности низшими жрецами, был безженный и редко кому из простых смертных удавалось его видеть. Он жил в сказанной нами башне, наблюдал течение звезд, определял времена года, которые литвины считали по лунным месяцам и обыкновенным неделям, и праздничным днем у них была пятница; далее – главный жрец занимался изречением воли богов, судебных приговоров и в особенно важных случаях, жертвоприношением. Костюм его отличался от обыкновенного белым поясом, опоясанным семь раз семь, т. е. 49 раз, и колпаком, похожим на сахарную голову. Подле кривэ-кривейты были кривейты – жрецы, также безженные и также избираемые. Они находились при кривэ-кривейте, а также управляли религиозными делами и судом по округам, областям Литвы. Ниже кривейт были вайделоты. Они также находились при кривэ-кривейте, затем при кривейтах и отдельно, в малых пунктах Литвы. Занимались они объяснением народу веры, учили нравственности, судили дела, разносили повеления кривэ-кривейты, собирали сведения и доставляли их ему. Вайделоты были женаты и избирали как кривэ-кривейту, так и кривейт. Это был самый многочисленный и самый сильный класс литовских жрецов. Они могли поднять на то или другое дело вдруг весь народ. Замечают, что войны, которые объявлял через них главный жрец, отличались необыкновенною стойкостью и жестокостью.

Как между божествами были богини, так и в жреческом сословии были женщины, так называемые вайделотки. Это были девицы, которые жестоко наказывались, именно, смертью (сожжением или утоплением в мешке с камнями, с кошкою и ядовитою змеей) за нарушение целомудрия. Обязанностью их было поддержание неугасаемого огня на жертвеннике Знича. Если по небрежности вайделотки огонь погасал, то виновная сожигалась, а огонь возжигался, добытый из кремня, который держал в руке Перкунас.

Литовские праздники довольно похожи на древние славянские. Весенний праздник – Сутинкау в первых днях апреля или в конце марта, т. е. в начале первого литовского месяца. Праздновалась встреча весны. Девицы с первыми лучами солнца выбегали на улицу, пробегали с песнями и хлопанием в ладоши до конца деревни и таким же порядком возвращались назад и заходили в дома, в которых молодые люди устроили им пиршество. Праздник Расса, т. е. росы совершенно похожий на древне-русский – Купалы. Затем, праздники начала и конца жнивы. Праздник дедов, – осенью, поминовение усопших. Наконец праздник Коляды, совершенно сходный с древне-русским праздником Коляды и выражавший ту же мысль, – крайний предел мрака, холода и начало света, теплоты.

Из этого краткого очерка языческого литовского мира можно уже видеть, что это была полная, строго выработанная система, которой нельзя было разрушить решительными, фанатическими действиями без того, чтобы не вызвать со стороны ее последователей отчаянного сопротивления. Это и оправдалось на деле в борьбе литвинов и рыцарей, в борьбе, которая полна самых неистовых жестокостей и благодаря которой целые области превращались в пустыни.

Гораздо легче можно было разрушить эту систему верований и обычаев непритязательным, незаметным, медленным влиянием на нее. Такое именно влияние производили на Литву русские западной России. Русское православие не допускало мер крутых, фанатических. Православные русские жили себе между Литвой без притязания уничтожить ее верования, и без раздражения пересоздавали ее в христианскую. Литвины тем легче поддавались этому влиянию, что оно не грозило гибелью их государственности, напротив, русские сами поддавались их государственности. Это обстоятельство особенно могло действовать на литовских князей, которые в сближении с русскими видели залог собственного могущества и находили пищу для своего честолюбия. Мало того: к этому сближению побуждала их самая языческая Литва – Жмудь.

Мы видели, что власть кривэ-кривейты была очень велика. Он был и духовный, и мирской верховный судья. Он имел верные средства действовать на весь народ и направлять его но своей воле. Это был своего рода папа, как некоторые писатели и замечают это сходство. Его власть была тяжела для великого литовского князя. Этому князю гораздо свободнее было жить вдали от кривэ-кривейты, поближе к западнорусскому народу. Конечно, князья в те времена еще не отрывались от Жмуди – народа; напротив, они были с нею за одно и двигали с собою на юго-восток в западную Россию целые группы жмудинов. Жмудины – чистые языческие литвины, сталкиваясь с русскими, могли чувствовать свое резкое отличие и заводить борьбу. По борьба уничтожалась, благодаря посредству верхней Литвы и русских белорусского племени. Оба эти племена – верхне-литовское и белорусское, с незапамятных времен жили в соседстве и объединялись. Некоторые полагают, что древнее название белоруссов кривичи – произошло от того, что они вместе с литвинами подчинены были одному верховному жрецу, литовскому кривэ-кривейте. Само собою разумеется, что литвины в свою очередь также легко могли подчиняться христианству, когда оно распространилось между кривичами. Благодаря этому сближению верхне-литвинов и белоруссов, борьба между чистою Литвою и западною Русью делалась невозможною. Жмудин сталкивался с Русью через верхнюю Литву, в которой среди своих же литвинов привыкал к русскому складу жизни и сроднился с ним.

Все это, без сомнения, много содействовало тому, что быт Литвы более и более складывался по русским началам и порядкам жизни. Летописцы прусского и ливонского орденов заметили, что при Витене и Гедимине сила литовская возросла от русских и вести с ними войну стало труднее. Русские давали эту силу литовским князьям не только своим числом и своею доблестью, но и тем, что передавали литвинам свое военное искусство, научили строить и защищать крепости. Некоторые из русских достигали тогда же видного положения, – бывали посланниками и правителями областей. Особенно прославился при Гедимине Давид – правитель важнейшего литовского пункта па юго-западе, – Гродны, человек русский. Своими победоносными делами он живо напоминает Довмонта псковского и даже Александра Невского. Он поражал немцев не только в самой Литве, но даже в псковской области, по просьбе псковичей, и в самом источнике немецкого зла для Литвы – в Бранденбургии. Страшен он был также и полякам. В следующем XV столетии подобную славу приобрел русский князь на Волыни, Феодор Острожский. Русская жизнь на столько привлекала литвинов, что многие из них, особенно в княжеском роде и среди вельмож, не только усвояли русский язык, по и православную веру. Даже еще при Миндовге сын его Войшелк не только принял православие, но и монашество. Большая часть сыновей Гедимина были православными и некоторые из них переходили даже на службу к московскому князю.

Особенно явно и решительно следовал русскому направлению преемник Гедимина, Ольгерд (1340 или 1341–1377). Под его власть перешли киевская и волынская области. Он подвинул свои владения далеко и за Днепр. Они примыкали к Можайску и даже к Коломне. Под его покровительством были Новгород, Псков, Тверь. Он два раза женат был па русских княжнах – витебской Марии и тверской Иулиании, был крещен в православную веру задолго до смерти Гедимина и перед своею смертию принял даже схиму. При нем русский язык стал языком высшего литовского сословия и даже языком государственным. Не подлежит сомнению, что в литовском княжестве признаны были для русского населения древние русские законы, – русская Правда и устав св. Владимира. Русское, православное пересоздание Литвы вызвало однажды взрыв потухавшего литовского язычества. Языческие жрецы, смущенные этим пересозданием и как бы ставя Ольгерду запрос – язычник он или христианин, убедили, в начале его княжения, выдать им на мучение и замучили в Вильне (1347 г.), на горе, где ныне троицкий монастырь, троих придворных – ревностных православных: Антония, Иоанна и Евстафия, мощи которых почивают в Вильне же, в св. духовом монастыре. Совсем иной характер имел другой взрыв виленского литовского язычества, – взрыв против латинских проповедников христианства – францисканцев, которых утвердил в Вильне и поддерживал вельможа Ольгерда, Гаштольд. Это было восстание не жрецов, а литовского народа Вильны против нелюбимого им латинства. Беспощадно замучены 14 францисканцев и разрушено их жилище.

Русское направление литовской жизни произвело даже как бы отделение русской части литовского княжества от коренной Литвы – Жмуди. В этой последней при Ольгерде установилось особое управление. Княжил в ней брат Ольгерда и друг, Кейстут, известный особенною любовью и ревностью к языческому складу литовской жизни.

Таким образом, литовское княжество как бы распадалось на чисто литовскую часть и русскую, и последняя, втягиваясь более и более в жизнь и дела восточной России, готовилась и политически слиться с нею. Сам Ольгерд указывал ей эту цель, хотя с своей точки зрения. Он не раз делал покушение овладеть всею Россией. Но легче и проще могло случиться наоборот, – восточная Россия могла овладеть западной Россией. Это и провидел великий русский святитель, митрополит Алексий, призывавший всех русских стоять за одно с Москвой. Этому вскоре стали благоприятствовать и политические обстоятельства. Московское государство на столько окрепло и выдвинулось в глазах всех русских, что могло собрать громадные русские силы, вступило в борьбу с татарами и разгромило их, в 1380 г., на куликовском поле. В первый раз был смыт позор татарского ига и уничтожена важнейшая причина разделения России на восточную и западную.

Между тем, внутри Литвы после смерти Ольгерда начались раздоры между жмудскими князьями Кейстутом и сыном его Витовтом с одной стороны, и преемником Ольгерда, сыном его Ягайлой, с другой. От Ягайлы, любимого сына русской княгини Иулиании, выросшего под сильным русским влиянием и крещенного в православие, можно было ожидать еще более русского направления, чем направление Ольгерда. Но он пошел совершенно иным путем. Враждуя с Кейстутом и Витовтом, Ягайло обратился к злейшим их врагам – рыцарям. Наказанный за это Кейстутом лишением великокняжеского стола, он хитростью возвратил престол, взял в плен Кейстута и погубил его. Спасся однако сын Кейстута, Витовт, гениальный человек своего времени, с которым бороться Ягайле приходилось еще труднее. Такой недальновидный человек, как Ягайло, вооруживший притом против себя и некоторых своих родных братьев и русский народ своим союзом с ханом Мамаем во время куликовской войны, не мог придумать собственных средств, чтобы выйти из затруднения, а по первому случайному вызову бросился искать нового союзника против Витовта в среде ближайших врагов Жмуди, и нашел его в польском государстве, в котором была в это время молодая королевна Ядвига, и ей приискивали выгодного жениха. Благодаря этому случаю, Литва и Польша соединились внешним образом в одно государство (1386).

Разделение славянских народов на две ветви – восточную и западную. Границы, их разделяющие. Задачи исторической жизни западных славян. Цивилизация Моравии и Болгарии в IX веке. Наплыв мадьяр и их значение в истории западных славян. Историческая задача Чехии и Полыни. География и этнография Польши. История образования польского государства. Лехиты. Род Пястов. Мечислав I. Болеслав Великий. Ослабление польской государственности. Разделение Полыни па уделы. Усиление шляхты и ослабление польской государственности на западе, в области великопольского племени. Владислав Локоток. Сосредоточение польских сил в области малопольского племени. Казимир Великий. Подчинение латино-германским началам. Забвение народных начал. Движение польского парода в русские земли. Жестокие смуты после Казимира. Исторические связи Польши с Литвою⁹.

В настоящем чтении я изложу в самом кратком виде историю Польши до соединения ее с Литвой в конце XIV в. (1386 г.), т. е. до того времени, на котором мы остановились в рассказе истории западной России. Будем излагать историю Польши в связи с историей других соседних народов, в особенности других славянских племен, и начнем с очень древнего времени.

В то время, как одна ветвь славян, потесненная каким-то врагом, направилась от Дуная к северо-востоку, – к Днепру и образовала русское государство, в то время, или правильнее сказать, гораздо раньше этого времени, другие ветви славянского народа двигались вверх по Дунаю, по обеим его сторонам, к истокам Одры или Одера, Лабы или Эльбы, Вислы и дальше по этим рекам к самому балтийскому морю. Между этими западными славянскими племенами и восточными (русскими) ветвями были следующие, разделявшие их, границы: на юге валахи и печенеги, затем карпатские горы, дальше волынские и люблинские болота и леса, лежащие по сторонам западного Буга; тут же начиналась дальше живая граница: известные нам ятвяги, и дальше, наконец, – тоже известные нам литвины.

Мы видели исторические задачи русских славян. Видели, между прочим, что задачей западной России была защита своей самобытной жизни и государственности от западной Европы. Тем более эта задача предстояла западным славянам по ту сторону карпатских гор и Вислы. Им в особенности предстояла задача защищать свою государственность и народность от соседнего латино-германского мира. Успешное разрешение этой задачи зависело от того, на сколько западные славяне сумеют собрать свои силы и на сколько они сумеют сохранить связь с восточными своими ветвями, не смотря ни на какие границы, разделявшие их.

Очень рано западные славяне сознали потребность в собранности своих сил, – потребность в государственных пунктах, как первом условии сказанной нами защиты и вообще развития жизни во всех отношениях. Еще прежде, чем образовалось государство у наших славян, мы видим государственные пункты у западных славян в Моравии и Болгарии. В IX столетии оба эти пункта усвояют великое просветительное начало – восточное вероисповедание па родном славянском языке. Событие это имело мировое значение в судьбе славян. Цивилизация по началам восточного вероисповедания лучше всего могла обеспечить их борьбу с латино-германским миром и их самобытное развитие. Это великое значение трудов наших славянских апостолов, моравских проповедников св. Кирилла и Мефодия, в настоящее время довольно уже уяснено и доказано в науке славянской истории. Его глубоко и невольно сознают все западные славяне, не смотря на латинство большей части из них. Его хорошо понимали они и во времена самих этих проповедников. Восточное вероисповедание необыкновенно быстро распространилось не только между болгарами и моравами, но и между другими западными славянами. Так, на северо-западе от моравов, оно распространилось между чехами. В конце IX и в начале X века оно распространялось и в стране, сделавшейся известною потом под именем Польши.

Известно, что латино-германский мир сильно восстал против распространения восточного вероисповедания между западными славянами и подавлял его всеми мерами. Обыкновенно думают, что он сам, своими средствами, и подавил его у них. Но мы думаем, что латино-германский мир едва-ли успел бы в этом так скоро, если бы ему не помогло следующее, постороннее и неожиданное обстоятельство, на которое, сколько нам известно, мало обращают внимания, между тем как оно имело в этом случае решительное значение.

В конце X столетия с востока чрез карпатские горы перекинулись родичи гуннского племени, угры или мадъяры, венгерцы, основали свое государство между карпатскими горами, Дунаем и почти до адриатического моря. Венгерцы разорвали собою западных славян на две половины, южную и северную или по отношению к нам – западную, разобщили их, и сильно ослабили этих последних для борьбы с латино-германским миром. Но они еще более разобщили и ослабили их нравственно. С тех пор для западных славян пропал восток, как вероисповедание, порвана живая связь е южными и восточными славянами; латинство у них заняло место восточного вероисповедания, а с латинством чрез иерархию быстро стали проникать и немецкие люди, и немецкие порядки жизни. Борьба западных славян с латино-германским миром стала вдвойне труднее, а вместе с тем труднее стало и развитие их народное и государственное. Моравия пала в то же самое время, как пришли венгры. Судьба западных славян передана в руки Чехии и рядом с нею в руки Польши.

Вот историческое значение и призвание Польши. Из этого уже можно видеть, до какой степени преувеличено мнение поляков, так часто и громко заявляемое ими в заграничной печати, что они, поляки, призваны быть цивилизаторами всего славянства, что они прежде были этими цивилизаторами и будут ими, когда добьются политической самостоятельности. Мы видим, что такое значение они могли иметь только между западными славянами, между Одрой или по-немецки Одером и Лабой или по-немецки Эльбой, где многочисленные славянские племена, от Карпат до балтийского моря, с IX века стали более и более изнемогать в борьбе с немцами и крайне нуждались в родственной славянской помощи. Для южных и восточных славян поляки не могли иметь значения с тех пор, как оторваны от них венграми и латинством, да и между западными славянами это цивилизующее значение, т. е. прежде всего охранение славянства от латино-германского мира, они должны были делить с чехами. Посмотрим теперь, как Польша выполнила свое назначение.

Страна, в которой образовалось польское государство, занимала пространство водных систем Вислы и Одры, от карпатских гор до балтийского моря. На западе границы ее заходили за Одру, а на востоке упирались в Галицию, холмскую Русь, ятвяжскую страну и Жмудь.

Следующие главные племена населяли древнюю Польшу:

1) Поляне или точнее великополяне¹⁰, между Одрой и Вислой, в нынешней Познани и в западной части плоцкой и варшавской губерний.

2) Малополяне, у карпатских гор, в нынешней краковской области, или западной Галиции и в южной части радомской губернии.

3) Мазовшане, в стране серединной Вислы, в восточной части губерний варшавской, плоцкой и в северо-западной части холмской области¹¹.

Все польские племена, как и вообще славянские племена, жили в древности особо, разрозненно и управлялись по первобытным славянским началам – общинным. По свидетельству польских писателей, будто бы еще в V столетии стали собирать в одно целое эти разрозненные группы и образовать одно государство в великой Польше – ляхи или лехиты, откуда название поляк, потомок ляха, и Польша – владение ляхов. Кто такие были эти ляхи, об этом нет точных известий. По смыслу рассказа нашего летописца Нестора, нужно бы думать, что это было собирательное имя великополян и мазовшан. Он говорит, что у Вислы сели ляхи, а другие ляхи сидели на полях и назывались полянами, иные же мазовшанами. По мнению некоторых польских писателей ляхи – это не только особое племя, но и позднее пришедшее в страну Польши, покорившее себе другие польские племена и образовавшее у них польское государство. Несомненно, что слово лях с незапамятных времен всегда имело особое значение, означало человека высшего сословия. У малороссов, например, оно прилагалось почти всегда к высшему польскому сословию – шляхте. В таком же смысле употребляется слово поляк нередко даже и польскими крестьянами. Крестьяне западной Галиции или краковской области, сами – чистые поляки, нередко говорят, что они – австрийские подданные, а паны – поляки. Этот странный способ отличать польского крестьянина от поляка – пана, совершенно невозможный, например, в России между народом и его высшими классами, ясно показывает давнюю и резкую раздельность между простым польским народом и польскою шляхтою.

Резкая отдельность в Польше верхнего слоя от нижнего давала возможность первому из них очень быстро и широко развиться. Все блага и интересы сосредоточивались в небольшом кругу людей. Народ оставлялся без внимания и притом парод кроткий, как и все славянские народы. Легко было господствовать над ним и двигать его силы для своих целей. От того польская история представляет нам такое разнообразие богатых образцов геройства и негодности, живо напоминающих древние республики с их героями и их рабами. От того польская государственность созрела и развилась быстро, но непрочно.

До половины IX столетия история Польши мало известна. В это время княжил в ней баснословный род Попеля, из которого последний, отличавшийся жестокостью, был будто бы седен мышами, которые преследовали его всюду, куда ни бегал он от них, и от которых не мог спастись даже на башне. Более достоверною становится история Польши с половины IX столетия, когда вступил па польский престол род Пястов. Собственно известен сын Пяста – Земовит, который княжил с 860 г. Но и после этого польское государство в течение ста лет не обнаруживает определенного направления. Направление его делается ясным с 962 года, с Мечислава I-го (до 992 г.). Мечислав сближается с Чехией, женится на чешской княжне Дубровке и принимает, в 965 году, христианство, – христианство латинское, но, по-видимому, проникнутое народным элементом. Его крестил епископ Боговид, природный чех.

Можно было думать, что польская жизнь примет направление народное и что Польша, в союзе с Чехией, сильно будет ратовать против Германии. На деле однако вышло иначе. Иерархия, особенно монашеская, утвердилась в Польше не народная, а немецкая; чрез это усиливалось и немецкое влияние. Мечислав стал хлопотать о королевском венце у папы. Германский император воспользовался этим случаем, чтобы утвердить свое влияние на Польшу: он разрушил затею Мечислава быть королем. Мечислав счел нужным задобрить Оттона I, после смерти Дубровки женился на немецкой княжне Оде. Но и от этого не получил пользы. Королевского венца ему и теперь не дали. Мало того, Мечислав, как владетель земель за Одрой, которые немецкий император считал своими, должен был признать себя вассалом его.

По смерти Мечислава зависимость Польши от западной Европы сделалась еще сильнее: Польша подчинена особому покровительству папы. В довершение всего, дети Мечислава от первой жены Дубровки изгнаны, управление Польшей осталось в руках немки Оды и ее детей. Словом, пропало славянское оживление Польши, выработанное связью с Чехией, и уступило место латино-германскому.

К счастью Польши, между изгнанными детьми Мечислава был необыкновенный человек своего времени, Волеслав I, Великий или Храбрый (993–1025 г.), который вырвал ее из рук латино-немецких и поднял народное ее значение. Болеслав I заставил уважать себя императора Оттона III, уничтожил зависимость своей иерархии от немецкой и упрочил свою самостоятельность тем, что, наконец, добился королевской короны и короновался ею в 1000 году. Польское государство достигло при нем большого могущества. Болеслав завоевал часть Моравии, смирил волновавшихся поморян и пруссов, имел влияние и на русские дела, – воевал с Владимиром, Ярославом и в последнюю войну отнял у России, на короткое время, так называемую червенскую область.

Но даже в деятельности такого польского человека, как Болеслав Великий, мы видим уже совершенно ясно напрасное раздвоение, – уклонение от прямой задачи защищать славянство на западе и стремление к юго-востоку, в пределы моравские и русские. Преемники его шли дальше и, более и более уступая немцам ближайших к себе славян за Одрой, сильнее и сильнее надвигались на не нуждавшихся в них русских славян.

После Болеслава I-го Польша опять впадает в неопределенное положение, которое большею частью, в течение слишком столетия, было для нее несчастливо. К трудностям борьбы с соседями немцами, пруссами, чехами, русскими, не раз прибавлялись внутренние смуты. Под влиянием, вероятно, этой политической неопределенности, томившей народные силы и затягивавшей их дальше и дальше в склад западноевропейской жизни, Польша однажды попыталась было воссоздать старый быт, свергнуть латинство и возвратиться к язычеству. Это было в XI веке при Болеславе II или Смелом (1058–1081 гг.), который даже убил краковского епископа Станислава. Но уже было поздно и странно вспоминать языческие времена. Латинство снова было восстановлено, сам Болеслав принужден был спасаться бегством из Польши. Сын его, Владислав Кривоустый еще ревностнее поддерживал латинство и даже заботился о распространении его между соседними пруссами. Он видел в нем лучшее для своего государства объединяющее средство. Но в тоже время рядом с этою мерою, объединяющею Польшу, Владислав Кривоустый допустил другую, которая на полтора столетия ввергла Польшу в крайнее расслабление. Он разделил ее между своими сыновьями. С этого времени (1139 до 1305 г.) Польша представляла еще более печальную картину, чем Россия того времени, картину раздробления и внутренних смут. В ней образовалось бесчисленное множество мелких княжеств, которая номинально подчинялись королю польскому и отчаянно воевали как с ним, так и между собою.

Среди этих смут между князьями и при слабости королевской власти, верхний слой польской шляхты получал особенное значение, которое мало по малу сделалось как бы естественным, законным. Оно и узаконено было па ленчинском сейме в 1180 г. при Казимире II Справедливом, который образовал около себя совет, послуживший началом польского сената. В то время положено было первое начало и так называемой избирательной форме правления – отменением постановления, чтобы польский престол был наследуем по праву первородства.

Одновременно с внутренним расслаблением, Польша ослабевала и извне. Мазовецкое племя, более выдававшееся своими особенностями, выработало себе свою государственность с слабою тенью подчиненности польскому королю, и сохраняло эту самостоятельность даже до начала XIV столетия. Пропала для Польши в эти времена (XII в.), и уже совершенно, Силезия. Такие же потери понесены были поляками и ниже, между Лабой и Одрой, где на славянской земле основалось немецкое бранденбургское княжество. В XIII столетии, кроме Силезии и Бранденбургии, немцы, как мы знаем, по призыву самих поляков, поселились еще и в Пруссии, т. е. на восток от Бранденбургии через небольшой промежуток польских поморских владений, которые естественно должны были исторически иссохнуть, будучи сдавлены с обеих сторон немецкими силами. В это время Польша была так бессильна, что ее подчинили себе и управляли ею чешские короли.

Из этого бессильного и беспомощного состояния вывел Польшу человек, очень похожий на нашего Иоанна III, которого тоже можно назвать собирателем польской земли, это – Владислав IV Локетек (1305–1335). Он подчинил себе большую часть удельных князей, давал удачный отпор окружающим врагам; но и он должен был сознать бессилие Польши, и сознал даже поразительно. Он увидел, что силы Польши, до сих пор сосредоточившиеся в великой Польше, упали здесь от соседства с немцами, что необходимо собрать и оживить их в другом пункте, на новом месте. Он подвинулся дальше от немцев и ближе к славянам-чехам и русским, перенес столицу из Гнезда (в великой Польше) в Краков (в малопольской области) и короновался здесь королевским венцом в 1319 году.

За этим бессилием обнаружилось и другое. Не имея достаточной опоры ни в своей власти, ни в высшей шляхте, Владислав Локетек, на хенцинском сейме 1331 г., призвал к участию в управлении и низшую шляхту. Таким образом, к концу смутного периода польской жизни вся шляхта выдвинулась, получила политические права. Выражало ли это полноту польской жизни и самобытности, это видно из вышеизложенного, а еще яснее сейчас увидим.

Дело Владислава Локетека верно, логично поддержал знаменитый его сын, Казимир Великий (1335–1370). Он заставил мазовецких князей признать свою власть, удачно воспользовался слабостью галицко-волынского княжества и, как мы уже говорили, присоединил к себе значительную часть его (1340 г.), но в тоже время он подтвердил немцам уступку Силезии и даже части Поморья. Этот факт показывает знакомую нам, давнюю податливость Польши пред латино-германским миром, даже со стороны лучших польских государей. Это обнаружилось при Казимире еще яснее во внутренних делах Польши.

Как ни старалась Польша иметь свою народную иерархию, но это ей не удавалось. Иерархия ее в большинстве была иностранною, проникнута была совершенно латино-германскими началами и вносила их многочисленными путями в польское общество, т. е. в польскую шляхту. К усвоению иноземных начал, понятий, обычаев, даже одежды, польская шляхта побуждаема была также своим рыцарским устройством. Иноземные рыцари часто поступали в число польских рыцарей. Иноземное рыцарское, искусство было слишком заманчиво и слишком необходимо. Иноземное влияние произвело переворот и в низших слоях польского населения. Иноземные заимствования, обычаи, обстановка требовали более разнообразной и роскошной жизни, нежели какая была у поляков прежде. Явилась ощутительная потребность в развитии жизни городской, промышленной. Должно было выработаться городское сословие, промышленное, торговое.

Но как допустить образоваться такому сословию из местных элементов? Городское сословие, обыкновенно, скоро превращается в среднее сословие, занимает по правам середину между высшим сословием и простым народом. Но это решительно противоречило началам польского шляхетства, которое могло допустить подле себя, т. е. под собою, бесправное хлопство, а не рядом с собою что либо среднее, что сглаживало бы на себе различие между шляхетством и хлопством. Из этого опасного затруднения Польша стала выходить таким образом, что допустила образование у себя городского сословия, но не из местных элементов, а из иностранных. Города ее с замечательной быстротой колонизировались немцами. Казимир особенно благоприятствовал этому наплыву иноземного элемента в Польшу и усилил его еще тем, что покровительствовал колонизации жидов, к которым очень был расположен.

Те и другие, т. е. немцы и жиды, как совершенно чужие народности, внесли с собою в Польшу новые порядки и требовали себе особого управления, сообразного их жизни. На жидов, по тогдашним понятиям, могли мало обращать внимания, могли и не давать им особенных прав. Но нельзя было так поступать с немцами, тем более, что это были люди очень трудолюбивые, полезные и поселялись обыкновенно но приглашению поляков. Необходимо было признать их обычаи, их правила управления. В те времена лучшим образцом городского управления считалось магдебургское право. Его польские короли и утверждали для своих городов. Таким образом, рядом с польскими обычаями и законами стояли обычаи и законы иноземные. Как велико отсюда выходило смешение, можно судить по тому, что иерархия имела свое законодательство – римское каноническое право, шляхта свои права и обычаи, получившие силу в разные времена, города свое – магдебургское право, наконец народ управлялся по старым обычаям, которые тоже в разных местах были различны и тем легче могли уступать иноземным влияниям. Забвение своего родного, своих родных прав и обычаев действительно было при Казимире очень велико, сознано было Казимиром и побудило его озаботиться приведением их в известность и единство. С этого целью в 1347 г. на вислицком сейме составлен был так называемый вислицкий статут, в котором, между прочим, утверждены разные права шляхты и положено законодательное начало польскому хлопству.

Последствия всего этого развития польской жизни немедленно обнаружились после смерти Казимира (1370). Казимир не имел потомства. Польский престол перешел во власть венгерского короля Людовика, сына Елизаветы, сестры Казимира. Людовик занят был венгерскими делами и управлял Польшею через своих наместников. При таком управлении Польша не замедлила представить ужасающую картину смут. Нельзя читать равнодушно летописных рассказов об этих смутах. В то время как будто каждый поляк поставил себе непременною задачею с кем-нибудь побиться, и если мирился с кем, то разве для того, чтобы в союзе с одним побиться с кем либо другим. Целые области в это время превращались в пустыни и никак не возможно отыскать цели, для которой все это делалось. Разнузданные польские шляхтичи не затруднялись грабить даже костелы. Так, по свидетельству польского писателя Длугоша, они ограбили ченстоховский монастырь и унесли было, и затем разбили русскую чудотворную икону Божией Матери, вынесенную сперва из холмской области в Галицию, затем из Галиции, к крайнему огорчению православных, в Польшу и отданную в этот латинский монастырь.

Долгое время поляки не принимали никаких мер против так широко разлившегося зла. Их не отрезвляла даже серьезная, естественная забота о будущем Польши. Король вдали и король, не имевший сыновей, а только двух дочерей! Только в 1377 году подумали поляки на кошицком сейме об этой будущности и признали наследницей польского престола старшую дочь Людовика. Но и на этом сейме шляхта не забыла себя, и, как бы в благодарность за признание династии Людовика, получила увеличение своих прав разными преимуществами. Смуты, однако, по прежнему продолжались. В 1382 году умер Людовик. Польский престол оказался не занятым. Необходимо было подумать об этом и подумать серьезно, потому что встретилось новое, очень важное затруднение. Старшая дочь Людовика, Анна, которую поляки признали наследницей польского престола, вышла замуж за Сигизмунда бранденбургского, сына императора Карла IV. Карл умер и Сигизмунд избран был императором. Полякам приходилось быть данниками немецкого императора. Этого они никак не желали и признали наследницей польского престола вторую дочь Людовика, Ядвигу, но и тут встретилось затруднение. Ядвига еще в детстве была обручена австрийскому князю Вильгельму. Полякам приходилось опять стать под немецкую власть, чего они, конечно, не желали. Порешили на том, чтобы считать Ядвигу свободною от женихов и самим избрать ей жениха. В качестве жениха выступил было свой ближайший человек, даже из той же пястовой династии, мазовецкий князь Земовит; но поляки отказали ему под предлогом, что не желают стеснять Ядвиги, которая тогда еще не приехала в Польшу. На самом деле они отказали ему потому, что не желали иметь на престоле своего князя, который хорошо их знал и притом мог бы опереться на свои династические права. Жених для Ядвиги, который не мог не понравиться полякам, неожиданно явился из Литвы.

Мы знаем, что литовскому князю Ягайле очень нужен был новый союзник, который бы облегчил ему выход из внешних и внутренних затруднений. Такого союзника он увидел теперь в Польше и решился добиваться руки Ядвиги. Ягайло начал с того, что напомнил о себе Польше опустошительным набегом в ее области. Затем он отправил посольство с предложением себя в женихи Ядвиге. Поляки не могли не обрадоваться такому счастливому предложению. Посредством брака Ягайлы на Ядвиге и соединения Литвы и Польши они избавлялись от опасностей соседства Литвы и приобретали в ней силы для трудной борьбы против немцев, одинаково враждебных и Польше, и Литве. Вспомнились, конечно, при этом и те прежние связи, которые подготовляли этот союз. Мы говорили, что Польша в начале XIV столетия придвинулась к западной России и что Казимир завладел частью галицко-волынского княжества. Этим путем Польша столкнулась с Литвою и должна была определить свои отношения к ней. При Гедимине отношения эти удались легко. Казимир женился на дочери Гедимина, Альдоне. При Ольгерде, который держался решительно русского направления, нельзя было Польше быть в прежней дружбе, с Литвою. В это время между ними часто бывали враждебные столкновения. Но и тогда вражда ослаблялась следующими обстоятельствами. Польша, т. е. та часть ее, которая называлась польским королевством, именно, малопольская и великопольская области, тогда мало примыкала к литовскому княжеству а касалась его, только на самом юге, у Волыни, а севернее – их разделяло мазовецкое княжество, князья которого давно уже близки были к русским и к литвинам, роднясь с обеими династиями. Один из мазовецких князей Болеслав – сын галицкой княжны Марии, принял было даже православие, за отвержение которого поплатился жизнью. Казимир, которому подчинялся мазовецкий князь – родственник Ольгердов, мог кое-как ладить и с этим последним.

Наконец, собственно Ольгерд, как литовско-русский князь, был еще дальше от Польши. Ближе к ней был литовско-жмудский князь Кейстут, которого владения от Жмуди простирались на юг за Брест-литовский. На него-то и обратил было особенное внимание Казимир. Он сносился с ним, вел переговоры о том, чтобы Кейстут принял латинство и короновался королевским венцом. Хлопоты эти кончились ничем и не могли кончиться иначе, не смотря на противоположные уверения польских писателей, потому что Кейстут был неизменно предан Ольгерду, и никакие внушения не могли поколебать дружбы между этими братьями-друзьями. Но как бы то ни было, а очень вероятно, что все эти сношения Польши с Литвою прежнего времени имели важное значение и в глазах Ягайлы, и в глазах поляков мри заключении теперь брачного и политического союза между ними. Впрочем, когда поляки и Литва обсылались по этому поводу послами и совершенно уже улаживали дело, встретилось вдруг сильное затруднение. Ядвига, приехавшая уже тогда в Польшу, когда узнала об этих переговорах, всеми силами стала отбиваться от брака с Ягайлою. Причиною этого была ее любовь к Вильгельму, который тоже приехал в Краков и с которым Ядвига тайно устрояла свидания, и еще – крайняя невзрачность Ягайлы, которому было уже за тридцать лет и который был очень зверовиден (волосат), так что, ради успокоения Ядвиги, поляки послали особого посла для осмотра его. Посол привез известие, что Ягайло как есть – человек. Между тем Вильгельма выжили из Кракова и при содействии духовной власти преодолели упорство Ядвиги. В 1386 г. Ягайло прибыл в Краков, принял латинское крещение, хотя был уже крещен в православную веру, женился на Ядвиге и короновался польским королевским венцом. Литовское княжество соединилось с польским королевством. Как принято было в Литве это соединение, в чем оно состояло и как развивалось с течением времени, это мы увидим из следующего чтения.

Положение литовского княжества во время соединения его с Польшей. Условия соединения Литвы с Польшей. Литовско-русские стремления к независимости от Польши. Меры против них. Нарушение условий союза. Скиргайло, Витовт. Борьба и примирение Витовта с Ягайлой. Новые восстания в литовском княжестве. Грюнвальденская битва. Городельский сейм (1413 г.). Разъединение литвинов и русских, возвышение литовского элемента и унижение русского. Последние времена правления Витовта. Свидригайло, Сигизмунд. Оживление и объединение литовского и русского элементов при Казимире. Борьба литовского княжества с Польшей за независимость и в особенности за Волынь и Подолию. Опасность разрыва союза Литвы с Полыней. Литовское княжество при Александре. Борьба между литовским и московским государством. Скрепление союза Литвы с Польшей в конце XV и в начале XVI столетия¹².

В истории соединения литовского княжества с польским королевством действовали слишком разнообразные мотивы. Необходимо здесь иногда обращать внимание на самые, по-видимому, не важные обстоятельства. При изучении этого разнообразия обстоятельств, мы, как показывали в начале, так и теперь будем показывать, какое отношение имели излагаемые нами события к началам и стремлениям западно-русского народа. Во время соединения литовского княжества с польским королевством, положение Литвы по управлению было следующее:

Ягайло был великим литовским князем с верховною властью над всеми областями, входившими в состав литовского княжества. Но под его верховною властью было много удельных князей, управлявших своими областями с большею или меньшею самостоятельностью. Так, нам уже известно, что подле Ягайлы стоял Витовт, почти совершенно от него независевший. Ему принадлежала, по наследству от Кейстута, значительно уже отделившаяся от русской Литвы Жмудь, т. е. западная часть нынешней ковенской губ., северная часть сувалкской и восточная часть Пруссии, затем часть верхней Литвы, середина сувалкской губернии, юг виленской, наконец, почти вся нынешняя гродненская губерния. Во время примирения Витовта с Ягайлой, еще до соединения Литвы с Польшей (1384), Витовт получил вместо Жмуди часть Волыни, от Припети за Луцк. Это, вероятно, сделано было с целью отдалить Витовта от рыцарей, с которыми он мог вступить в сношения против Ягайлы. Кроме этого крупного, почти совершенно независимого удельного князя, были еще следующие князья:

Скиргайло, родной брат Ягайлы, управлявший сказанною выше Жмудью.

Андрей, тоже родной брат Ягайлы, князь полоцкий.

Свидригайло, тоже родной брат Ягайлы, бывший сперва князем полоцким, потом жил в уделе матери своей Иулиании, в Витебске.

Корибут, брат Ягайлы, князь северский.

Владимир, брат Ягайлы, князь волынский.

Феодор Кориатович, двоюродный брат Ягайлы (от Кориата, сына Гедиминова), князь подольский.

Почти все эти князья участвовали в совещаниях о соединении Литвы с Польшей. Совещаний было несколько: в Креве, в Вильне и особенно важное в Волковыйске (нынеший уездный город гродненской губернии). На этом совещании (1386 г.), на котором были и представители Польши, постановлены следующие условия соединения Литвы с Польшей:

В той и другой будет общий верховный государь – Ягайло. Будут общие дипломатические сношения по делам, касающимся обоих государств, и общая защита против всякого врага. Но внутреннее управление обоих государств будет совершенно отдельно. Каждое будет иметь своих должностных лиц, особые финансы, особые войска.

Все эти условия были очень выгодны для удельных князей литовского княжества. Князья надеялись быть более независимыми, когда Ягайло будет занят польскими делами и должен будет часто жить там. В случае же войны с внешними врагами, они будут пользоваться польскою помощью. Последнее соображение, при котором прежде всего имелись в виду рыцари, без всякого сомнения, больше всего побуждало литовских князей сделать следующую уступку в пользу Польши. Они согласились, чтобы Литва в собственном смысле, т. е. литовский языческий народ, обращена была в латинство. Этою уступкою они надеялись, как и прежние литовские князья, уничтожить самую причину существования прусского рыцарского ордена. Рыцари поселились здесь для обращения литовских язычников в латинство. Литва, соединяясь с Польшею, соглашалась на тоже дело, сама решалась обратить их в латинство. Рыцарям после этого не зачем было существовать и можно было рассчитывать на уничтожение их папою. Можно думать, что с этою именно целью многие литовские князья, бывшие уже христианами восточного вероисповедания, согласились принять латинство. Наконец, последняя уступка, очень чувствительная для удельных князей литовско-русских областей, это – обязательство заплатить за Ядвигу 200 тысяч червонцев¹³. Когда Ядвига обручена была Вильгельму, то родители обрученных сделали между собою такой договор: если Ядвига выйдет замуж за Вильгельма, то дом Вильгельма даст новой чете эти двести тысяч червонцев, а если не выйдет, то семья Ядвиги обязана заплатить эти деньги Вильгельму. Теперь договор нарушался со стороны Ядвиги. Ягайло взялся уплатить их из доходов южно-русских областей. Мы увидим, как это условие получило впоследствии очень важное политическое значение.

Из Волковыйска литовские князья и знатнейшие сановники отправились, в том же 1386 г., в Люблин, где поляки собрались на сейм и избрали Ягайлу польским королем. Оттуда все двинулись в Краков. Ягайло и многие князья и бояре литовские приняли латинское крещение. Ягайло женился на Ядвиге и был коронован польским королевским венцом.

Русское историческое развитие литовского княжества принесено было таким образом в жертву союзу с латинскою Польшей, и все приносили эту жертву, казалось, легко, охотно. Но неужели ни в ком не пробудится сознание, – сознание старое, историческое, т. е. русское, православное? Неужели никто из литовских князей не поймет, что этот союз заключает в себе много зла и принесет гибельные последствия? Неужели никто не выступит с протестом?

Протест явился со стороны восточной части литовского княжества. Его высказал родной брат Ягайлы, православный литовский князь, Андрей полоцкий. Он восстал против союза Литвы с Польшей и к нему присоединился смоленский князь Святослав Иванович. Оба они собрали войско и стали покорять своей власти Белоруссию. Но это восстание ведено было крайне бестактно. Андрей, еще ничего не сделав, сейчас же объявил себя великим князем литовским, чем естественно вооружил против себя не одного Ягайла, но и других литовских князей. Затем Андрей, – русский и православный человек, выступивший на защиту русского и православного начала, вступил в союз с ливонским орденом, врагом того и другого народа. Наконец, последняя и крайняя бестактность: не умея овладеть крепостями Белоруссии, занятыми людьми, преданными Ягайле, Андрей и Святослав вымещали свои неудачи над несчастными мирными жителями, – разоряли и истязали их самым жестоким образом. Впрочем, правда ли это, трудно судить, потому что об этих жестокостях свидетельствуют источники, проникнутые расположенностью к Польше или к Ягайле. Как бы то, впрочем, ни было, но верно, что восстание было неудачно. Против Андрея двинулись литовские князья с своим и польским войском. Андрей и Святослав были разбиты на голову, и оба попались в плен победителям.

После этой победы брачная чета и многочисленные поезжане двинулись в Вильну. Понятно, что теперь все одушевлены были особенною ревностью к сохранению союза с Польшей и к выполнению его условий. Они ревностно занялись в Вильне крещением языческой Литвы. Латинские патеры начали проповедь язычникам; но так как она была непонятна литвинам, которых языка не знали проповедники, то объяснял проповедь и сам проповедовал Ягайло. Слушавшие проповедь затем приведены были к Вилии, расставлены по кучкам, крещены с названием каждой кучки особым общим именем. Для привлечения народа к крещению и для отличия крещенных от некрещенных привезены были из Польши новые, белые сермяги, которые раздавались крещенным. Очень вероятно, что при этом иные крестились два раза, чтобы получить две сермяги.

Крестили в это время собственно литвинов-язычников. Русских православных не трогали. Но так как Ягайло и поляки сильно были теперь раздражены против русских за полоцкое восстание, то Ягайло употребил против них одну очень тяжелую и позорную меру. В грамоте, данной новому виленскому латинскому епископу, он приказывает, чтобы литвины не заключали браков с русскими, а если такие браки заключены уже или будут впредь заключаемы, не смотря на запрещение, то их не расторгать, но лицо русской веры должно принять латинство, к чему принуждать таких людей даже сечением розгами. Это первое явное и, как видим, даже позорное разделение между Литвой и Русью, развитие которого увидим после.

Можно поэтому уже судить, что латинство получило в литовском княжестве сразу большую силу, а вместе с ним и поляки, потому что латинское духовенство в Литве сначала по необходимости состояло большею частью из поляков. Полякам через это открылся большой доступ к влиянию на литовские дела. Это было нарушением условий союза Литвы с Польшей и не могло не оскорблять литовских удельных князей, которых расчеты на самостоятельность сильно разрушались.

Витовт, как естественно было ожидать, первый обнаружил это неудовольствие. Он еще до возвращения Ягайлы из Польши с брачных и коронационных торжеств, стал стеснять действия присланного в Литву латинского проповедника Иеронима, который жаловался на него таким образом: „Витовт желает, чтобы у Бога было меньше людей, чем у него“. Витовт не хотел сопровождать Иеронима с отрядом войска и убеждал не трогать жмудинов.

Неудовольствие Витовта было усилено в то же время и чисто гражданскими делами. Восстание в Белоруссии ясно показывало, что в литовском княжестве необходима ближайшая власть, что не довольно наблюдать за ним издали или приезжая по временам, как принужден был теперь делать Ягайло. Нужен был постоянной правитель Литвы. Ягайло в 1387 году назначил таким правителем своего любимого брата Скиргайлу, в качестве своего наместника. Затем вскоре возвел его и в звание великого князя литовского и еще вскоре – в звание великого князя литовского и киевского (все в одном и том же 1387 г.).

Это была очень важная мера со стороны Ягайлы, – мера, которая не могла не вывести из терпения литовских удельных князей, особенно Витовта. Ягайлу они признали великим князем и сохранили за ним эту власть, когда он сделался польским королем, по Скиргайлу они не избирали (хотя церемония первого избрания и сделана была Ягайлой) и не признавали князем. Он становился над ними помимо их воли и согласия, становился по воле Ягайлы. К довершению раздражения, Скиргайлу окружили польские советники: следовательно, опять сделано нарушение условий союза Литвы с Польшей.

Витовт стал серьезно думать о своем положении. Надеяться на объединение вдруг всех сил литовских ему было трудно. Они были очень разъединены. Большая часть удельных князей были родные братья Ягайлы. Он, Витовт, один представитель рода Кейстута¹⁴, представитель старой Литвы, значительно уже разъединенной с русскою частью литовского княжества. Витовту необходимо было искать союзников на стороне. В две стороны ему можно было обратиться за этими союзниками: на восток к московскому князю, или на запад к старым знакомцам рыцарям. Случай доставил Витовту возможность войти в близкие сношения с Димитрием Донским. Сын этого последнего, Василий, возвращаясь от хана, ехал через Молдавию и Волынь и заехал к Витовту, в Луцк. Здесь он познакомился с его дочерью Софией; она ему понравилась и была обручена. К Димитрию отправлено было посольство. В нем были и поляки, которые и передали потом Ягайле самые дурные известия о дружбе Витовта с московским князем. Между Витовтом и Ягайлой происходили неприятные объяснения. Старая вражда между ними возобновлялась. Скиргайло сильно раздувал ее. Догадываются, что Ягайло, боясь сношений Витовта с Москвой, назначил ему пребывание вместо Луцка в Креве, поближе к Вильне и, следовательно, поближе к наблюдению Скиргайлы. Это вывело Витовта из терпения и заставило броситься в противоположную сторону от Москвы, к рыцарям. Он бежал к мазовецкому князю, с которым был в родстве, а оттуда в Пруссию, к рыцарям (1390 г.).

Для прусских рыцарей такой оборот дел был истинною находкой. Для них союз Литвы с Польшей был величайшим бедствием, невыносимым злом. Об нем они но всей Европе распускали самые дурные известия: Они разглашали, что обращение к христианству языческой Литвы не более, как театральное представление, что напротив литовское язычество поглощает христианскую Польшу, что теперь на севере Европы пропадает дело латинства, потому что, благодаря обманчивому обращению Литвы через Польшу, истинные ревнители латинства не станут стремиться в Пруссию, вступать в орден.

Известия и суждения рыцарей заключали в себе много неправды и злонамеренности; но была в них и доля правды. Правда была в том, что тогдашняя Польша, небольшая пространством и истощенная долговременными смутами, казалась слишком слабою перед громадным литовским княжеством того времени и могла поддаваться его влиянию. Еще более правды в том, что обращение Литвы в латинство было далеко неполное и неуспешное. Особенно справедливо это было по отношению к Жмуди, которой даже не смели тронуть в то время. Мало этого: в то время, как Ягайло крестил в Вильне языческую Литву, Жмудь воскрешала у себя свое язычество с особенною торжественностью. Случилось тогда, что жмудины побили один отряд прусских рыцарей и взяли в плен, между прочими, важного рыцарского сановника, командора. Они решились принести его в жертву своим богам и сожгли живого, со всем вооружением, на коне, у своего святилища.

Сам Витовт невольно должен был признать силу обвинений рыцарей и доказать своим поступком необходимость их существования. Он должен был уступить в залог рыцарям эту самую Жмудь, под условием их денежной и военной помощи в предстоящей борьбе с Ягайлой. Рыцари двинули свои войска. Витовт, между тем, пустил свою пропаганду в эту самую, уже запроданную им Жмудь, собрал оттуда преданных ему людей и вместе с рыцарями вступил в Литву, но направлению к Гродну и затем , к Вильне.

Ягайло в это время шел тоже с войсками из Польши и прежде всего начал покорять своей власти юго-западную область Витовта, – Дорогичин, Брянск и другие города. Здесь он сильно был задержан. Успеху его жестоко мешали русские, которые везде изменяли Ягайле. Как велико было их нерасположение к нему из-за союза с Польшей, можно судить потому, что когда рыцари и Витовт подступили к Вильне, то один русский виленский монах задумал было поджечь виленскую крепость, занятую поляками, чтобы она и Вильна преданы были в руки злейших врагов русского народа и православия – рыцарей, а не Ягайле. Впрочем, неверность русских гораздо более затрудняла поход Ягайлы на юге Литвы, нежели сколько помогала рыцарям в самой Литве. Здесь было не мало еще преданных Ягайле людей, особенно поляков – военных, которые удачно отражали нападения рыцарей. Таким образом, обе стороны испытывали неудачи, утомлялись, нe видели конца борьбе. Ясно было только то, что страна разоряется и выгода будет не на стороне Ягайлы или Витовта, а на стороне рыцарей.

Эти, без сомнения, соображения побудили Ягайлу войти в тайные сношения с Витовтом и отозвать его от рыцарей обещанием исполнить все его желания. Витовт действительно бежал от рыцарей, примирился с Ягайлой и сделан был великим литовским и жмудским князем. Скиргайло лишен был звания литовского князя и переведен был в Киев с титулом одного великого русского князя (1392 г.),

Витовт, по-видимому, стал теперь очень высоко, достиг своих целей. Но это высокое и видимо могущественное положение было им куплено очень дорого и сильно ослабило его значение на востоке западной России. Принимая звание великого литовского и жмудского князя, он должен был отказаться от всей почти Малороссии и остальную часть литовского княжества теснее привязать к Польше. Он дал обязательство быть в неразрывном союзе с Ягайлой и, что собственно важно, в неразрывном союзе с Польшей. Восток и юг западной России стали отшатываться от него и заявляли это восстаниями почти во всех русских областях. После 1393 года мы видим, что в этих областях поднимается бунт за бунтом. Так известны: бунт Глеба смоленского (сына Святославова), бунт Корибута северского, Владимира Волынского, Феодора подольского и особенно обеспокоивавший Ягайлу бунт Свидригайлы. Насколько можно судить по скудным известиям об этих бунтах, главнейшею их причиною было оживление преданий о великом князе киевском и в то же время более и более настойчивые усилия Польши привязать Малороссию к себе. Нелюбимый, разгульный киевский князь и жалкий ленник Польши, Скиргайло давал благовидные предлоги к бунтам, и таким образом затемнялись действительные их причины. Но Витовту они были очень ясны. Он вмешивался в дела юго-востока западной России, усмирял бунты даже в союзе с Ягайлой, даже восстановлял падавшую власть киевского князя Скиргайлы; но в действительности он восстановлял свою власть в Малороссии, привлекал к себе русских. Это вскоре и обнаружилось. В 1396 году после смерти Скиргайлы Витовт, уже не спрашивая никого, сам занял Малороссию, а через два года еще яснее обнаружил, к чему он стремится.

Мы говорили, что Ягайло обязался выплатить из русских доходов долг за Ядвигу в пользу Вильгельма. Ядвига, сохранявшая к Вильгельму старую привязанность, естественно хлопотала, чтобы эти деньги были выплачены. В 1398 году она напомнила об этом Витовту, как великому князю, управлявшему и русскими областями Литвы, с которых должны были быть собраны эти деньги. Витовт немедленно собрал в Луцк русских людей и с негодованием объявил им об этом унизительном требовании, сказав при этом: „мы не рабы Полыни; предки наши никому не платили дани. Мы люди свободные и нашею кровью приобрели нашу землю“. Все это передано было в Польшу. Старые подозрения и антипатии ожили. Ягайле приходилось бояться снова решительных мер со стороны Витовта.

Витовт, в самом деле, более и более развертывал свои широкие планы, обещавшие напомнить литовскому княжеству славные времена Ольгерда. Не в одной Малороссии он восстановил свою власть, а стал распространять ее и на восточной стороне Днепра, – покорил смоленскую область и смело влиял на Псков и Новгород, закрепил свою власть в северской области и воевал рязанское княжество. Рядом с этим он задумал сделать для русских и своего княжества и восточной России великое добро – сломать могущество повелителя юго-восточных татар крымских – Эдигея, и в 1399 году пошел с войсками к татарским владениям. Но здесь счастье изменило ему. На берегах Ворсклы он был на голову разбит татарами, – за то потерпел поражение, замечает один западно-русский летописец (Авраамка – еще не изданный), что отступил от православной веры.

Трудно судить, насколько это обстоятельство было причиной этого поражения Витовта, но несомненно, что латинство Витовта сильно влияло на дальнейшие его дела. В то время, как Витовт, пользуясь недальновидным потворством своего зятя, московского князя Василия Дмитриевича, забирался дальше и дальше внутрь России и завоевывал себе внимание русских, его опередил в русских стремлениях другой литовский князь, родной брат Ягайлы, Свидригайло, православный и более его обрусевший литвин. Свидригайло волновал русское население против Витовта сначала на востоке Белоруссии в витебской области, затем в северской стране, наконец, потесненный и отсюда, направился с громадною дружиной в Москву и настолько успел раскрыть глаза Василию Дмитриевичу касательно Витовта и расположить к себе, что получил богатое временное обеспечение в московском государстве и признан был великим князем литовским. Витовту пришлось воевать даже с своим податливым московским зятем, утверждать снова свою власть на востоке и юго-западе литовского княжества и чаще и чаще обращать свое внимание на запад, – на Литву, на Польшу и на Ягайлу, тем более, что и на западе назревало решение задачи, не менее достойное великих замышлений, чем на востоке.

На этом западе, – на другом конце литовского государства было тоже гнездо, не менее надоедливое западным славянам и литвинам, чем крымское татарское гнездо русским восточной и западной России. Это – немецкое гнездо прусских рыцарей, от хищничества которых изнемогала и Жмудь, всегда близкая сердцу Витовта, и таяли славянские силы и даже сознание в поморской польской области, сдавленной, как мы знаем, с обеих сторон немцами – прусским орденом и Бранденбургией, к великому огорчению поляков и Ягайлы. Таким образом, сила вещей неодолимо склоняла внимание Витовта и Ягайлы друг к другу и к делам рыцарей, и тем сильнее, что прусское немецкое гнездо успело произвесть поразительное разложение в славянском мире, и птенцы этого гнезда позволяли себе невероятно смелые дела. Они не только привлекли на свою сторону поморских, мелких князей, но и чешского короля. Даже русский и православный Свидригайло вошел с ними в тайное соглашение и для этого бежал из московского государства. Не говорим уже о германском императоре Сигизмунде, владетельном князе бранденбургском и о венгерском короле, стоявших на стороне рыцарей. Ободренные всеми этими обстоятельствами, рыцари явно глумились над своими противниками, нападали на польские области и однажды задумали было похитить Витовта в глубине литовского княжества. Для этого их отряд забрался было в Волковыйск, где рыцари надеялись найти и захватить Витовта.

Явная и позорная беда, по-видимому, заставила не только Витовта, но и Ягайлу стать выше всех личных счетов. Становились выше племенных счетов и народы их государств – русские, поляки и литвины. Пошли па эту борьбу с немцами полочане, витебщане и смольняне, которых (т. е. последних) вел доблестный литовский князь Юрий Семенович и которым принадлежит первая слава в этой битве. Пошли волыняне под начальством известного борца за Русь, князя Феодора Острожского. Пошли подоляне под начальством Феодора Кориатовича. Прибыли в пределы Польши и Литвы лучшие тогдашние славянские ратоборцы, так называвшиеся впоследствии гусситы, под начальством Сокола, а впоследствии, говорят, прибыл и знаменитый Жишко. После немаловременных сборов и колебаний, естественных перед решением великой задачи и усиленных известною нерешительностью Ягайлы, славянские и немецкие силы сошлись 1410 г. у Грюнвальдена. Эта битва была как бы воспроизведением нашей знаменитой куликовской битвы, и, действительно, на нее она походила не только объединением громадных и разнородных сил и важностью исторической задачи, но даже и ходом своим. Началась она также, как и куликовская битва, неудачей для славянских и литовских сил. Рыцари налегли прежде всего на литовские полки и подавили их. Стали подаваться и польские отряды. Даже жизнь Ягайлы была уже в опасности. Многим уже казалось, что все погибло. Но устояли и выдержали все немецкие удары русские полки, особенно доблестные смольняне с своим князем Юрием, дали возможность оправиться литвинам и полякам, и спасли все дело. Рыцари понесли страшное поражение, от которого сами уже никогда не могли оправиться, и оправились только уже их преобразившиеся потомки – пруссаки при благодушном внимании своих врагов: поляков, а потом русских. Прусские рыцари могли быть тогда совершенно уничтожены; но Ягайло не умел воспользоваться победой и обнаружил еще такую ее сторону, которая заставила и Витовта отказаться от продолжения войны и возвратиться назад со всеми своими силами. Витовт понял, что за поражением рыцарей должно последовать его собственное поражение. Действительно, поляки прекрасно воспользовались, по отношению к Витовту и русским, ослаблением рыцарей и очень искусно нанесли удар и тому сочувствию, какое приобрел Витовт между русскими, и тому значению, какое могли теперь получить эти последние.

После поражения рыцарей, поляки стали сильно думать о том, как бы окончательно привязать литовское княжество к Польше. Благовидный предлог к этой заботливости они находили в том, что оба государя, Ягайло и Витовт, были уже не молоды и у обоих при том не было наследников¹⁵. Вместе с тем, поляки озабочивались, как бы сильнее привлечь к себе весь высший класс литовского княжества. Говорят, что германский император Сигизмунд присоветовал Ягайле следующее средство, – дать знатнейшим литовцам польские гербы, соединенные с разными преимуществами, и этим как бы породнить их с поляками. Для этих целей, в 1413 году созван был общий сейм для литовцев и поляков в Городле¹⁶. На этом сейме составлен прославленный поляками городельский акт соединения Литвы с Польшей. Сущность этого акта заключалась в следующем:

Литва и Польша соединяются в одно государство, один народ, одно тело.

После смерти Витовта, Литва признает государем Ягайлу и его детей, после смерти Ягайлы поляки избирают Витовта.

Литва получает сеймы и должности, подобные польским.

Литовское дворянство, по выбору Витовта, удостаивается польских гербов, приписываясь к польским родовым гербам. Но гербами и разными преимуществами могут пользоваться только лица латинского вероисповедания. Схизматики и прочие неверные (et alii infideles) не могут их иметь и не могут занимать никаких высших должностей.

Этим актом Витовт и латинская Литва крепко привязаны к Польше.; но вместе с тем жестоко оторваны от русских западной России. Городельский акт закрепил и усилил то разделение между Литвой и Русью, которое прежде само собою наклонялось в пользу России, а теперь произведено насильственно в пользу Польши. Литвины-латиняне поставлены в положение господ, русские православные – в положение рабов. Каковы бы ни были добрые отношения между теми и другими и как бы часто ни разрушалось на практике это разделение между ними, но трудно было не возникнуть вражде. Трудно было господам не давать чувствовать рабам свое господство и трудно было рабам не возмущаться этим господством. За городельским актом немедленно последовали два события, в которых высказалось господство в Литве польской силы и поражение русской самобытности» Усилена проповедь латинства по всей Жмуди и уничтожена зависимость западно-русской церкви от восточно-русского митрополита. Поднялись даже толки о введении в западной России церковной унии, чему содействовал и Витовт, без сомнения, не по любви к латинству, а из желания восстановить, посредством унии, гражданские права русских западной России. Словом, всему литовскому княжеству сделан сильный вызов к отступничеству от его религиозных и гражданских начал в пользу латино-польской цивилизации и жизни. Городельский акт как бы уничтожала, все мечты, все заботы Витовта о самобытности, независимости литовского княжества, и был величайшею со стороны Польши неблагодарностью к самому Витовту и особенно к русским за их доблестное участие в грюнвальденской битве и величайшим непониманием ее славянского значения. Не получили никакого нового славянского оживления ни славянские жители Силезии, ни польские поморяне, не говоря уже об остатках других западных славян у Одры и Лабы, а оскорблены и унижены свои люди – русские литовского княжества и сам Витовт. Держась этого акта, Витовту уже невозможно было затевать что либо крупное. Он мог только заняться внутренним благоустройством своей страны. Так он и сделал, при чем выказал поразительную изменчивость или, лучше сказать, совершенное безразличие к национальностям. В нем сказалось как будто отупение тех высоких инстинктов, стремлений, которыми так полна была эта великая душа.

Но Витовт не пал окончательно. Его спасло от давления польской цивилизации то же, что спасло от нее в свое время Даниила галицкого, – татары. Они выдвинули снова величие Витовта и восстановили связь его с русским востоком.

В конце XIV столетия татарский мир стал расшатываться и разделяться па две половины, восточную и южную. Южная часть татар стала придвигаться к литовскому княжеству и давала чувствовать свое соседство. Витовт, хотя и потерпел от них поражение, но не переставал отражать их набеги, и имел такое сильное влияние на южное средоточие татарской силы – в Крыму, что даже часто назначал туда ханов. Некоторые из татарских ханов, как Тохтамыш, жили в Литве, находя здесь убежище и помощь против своих врагов. Благодаря зрим удачным делам, значение Витовта на востоке поднялось снова. Оно сделалось вскоре очень важным и для запада, которому в XV столетии турки чаще и чаще грозили опасностью по мере того, как разрушали византийскую империю. На западе в это время сильно занимала мысль о возобновлении крестовых походов, о всеобщем походе против турок. Император Сигизмунд желал для этого соединить силы польские, литовские и восточно-русские. Витовт естественно должен был при этом играть важнейшую роль. У пего и решились государи съехаться для совещания. В 1429 г. в Луцке составился этот съезд. Сюда собрались: Ягайло, император Сигизмунд со множеством немецких князей, московский князь Василий Васильевич тоже со многими удельными князьями, боярами, даже с митрополитом Фотием, король датский, папский легат, гроссмейстер прусский, воевода валахский. Такое значение Витовта для запада Европы естественно повело к тому, что стали, между прочим, думать о том, чтобы его венчать королевским венцом. Эту мысль подал германский император, имевший при этом, конечно, намерение разорвать союз Литвы с Польшей. Само собою разумеется, что поляки пришли в изумление, когда узнали об этом предположении, и повели интриги, чтобы его разрушить. Витовт однако был уверен, что корона ему достанется, и запросил некоторых гостей на свою коронацию в Вильну, где (1430) с нетерпением ожидал короны. Корона действительно шла к нему, но не могла дойти. Ее задержали поляки. Между тем Витовт, тогда уже очень старый, сильно стал занемогать, чему много содействовали празднества и попойки в Луцке и в Вильне, и в скором времени умер, не дождавшись короны и заплатив таким образом совершенно напрасно дань поклонения западу.

Так кончил жизнь этот великий литовский человек, сделавший, конечно, много крупных ошибок, но неоспоримо во всю жизнь не покидавший мысли о независимости, о величии литовского княжества. Он не упрочил этой независимости и этого величия. Но замечательно, что поляки и Ягайло, по-видимому, имевшие возможность разрушить теперь дело Витовта, невольно должны были признать его и после его смерти. Витовт действовал па них и после своей смерти. Они не только не решались назначить теперь для управления Литвой наместника, но согласились допустить даже свободное избрание литовского князя, т. е. покорились старому литовскому обычаю, по которому, если умирал князь без потомства, то новый князь избирался другими князьями и знатнейшими сановниками. В 1430 г. созван был сейм в Вильне. Предложены были разные кандидаты: брат Витовта, Сигизмунд, Александр Владимирович киевский, Сигизмунд Корибутович, Свидригайло, брат Ягайлы. Избран Свидригайло. Говорят, что Ягайло сильно настаивал на этом избрании. Мы не сомневаемся, что так было бы сделано и без него. В этом избрании приняла участие русская литовская партия, которую не могли задавить никакие враждебные постановления и обстоятельства. Она при этом случае выдвинула своего человека, русского, православного, т. е. Свидригайлу, который действительно и доказал свою верность ей с первого дня своего вступления на литовский престол. Он торжественным образом короновался литовским княжеским венцом, вышел к народу в атрибутах княжеских и с ключами от сокровищ Витовта, чтобы показать, что все они переходят к нему. Полякам, бывшим здесь, все это сильно не понравилось. Но Свидригайло не обращал на них внимания. Он не обращал внимания и на увещания Ягайлы. Напротив, смело и ясно говорил, что союз Литвы с Польшей вреден, что он, Свидригайло, не подчинен ни Польше, ни Ягайле, а – князь литовский волею божией и по наследству от предков. Доходило дело у него до крупной брани с Ягайлой, особенно во время пиров. Однажды Свидригайло среди ссоры даже подергал, говорят, Ягайлу за бороду.

Поляки пришли в ужас от подобных дел и распустили молву, что Ягайло в плену у Свидригайлы и в опасности. Росписаны были об этом письма в другие государства и, в особенности, к папе. Папа ответил с такою же щедростью. Написал множество грамот в Польшу и Литву: целью всех их было спасение Ягайлы и восстановление его власти. Ягайло на деле был безопасен, и помимо всяких булл восстановил мир с братом, с которым вообще был очень близок и дружен. Но мир Свидригайлы с поляками не мог быть восстановлен. Напротив, раздор Литвы с Польшей разгорался больше и больше. Свидригайло, как человек верный русским, поднял теперь русское дело, потребовал, чтобы поляки не вмешивались в дела Волыни и Подолии, потому что это русские области, частью завоеваны Ольгердом, частью перешли к литовским князьям через родство Любарта Гедиминовича с галицко-волынскими князьями, и должны принадлежать литовскому княжеству. Поляки настаивали на том, что эти области им принадлежат. Свидригайло стал силою выгонять поляков из крепостей Украины. Поляки с своей стороны обратились к силе. В 1431 году начались военные действия между Литвой и Полыней из-за Волыни и Подолии. Русские в этой войне с неистовством истребляли в помянутых областях латинство. В этой войне принимал большое и грозное для поляков участие известный нам защитник Волыни, князь Феодор Острожский. Он, без сомнения, глубоко чувствовал неблагодарность Ягайлы к русским за грюнвальденскую победу и потому бросил Ягайлу, с которым действовал тогда за одно, и ратовал теперь за Свидригайлу. Нередко поляки в этой войне больше боялись князя Острожского, чем Свидригайлы. Но война была нерешительная и кончилась нерешительно, потому что оба брата, Свидригайло и Ягайло, часто входили между собою в мирные сделки. Поляки однако видели, что перевес остается на стороне Свидригалы и пылали к нему страшною ненавистью. Ненависть эта, без сомнения, много поддерживалась личным, строго-русским и православным направлением Свидригайлы. При нем, казалось, воскресла во всей полноте древняя, литовско-русская жизнь. Его окружали русские и православные люди. Его жена была особенно предана православию и усердно исполняла православные обряды. Поляки-латиняне, сделавшие столько уже внутренних завоеваний в литовском княжестве, не могли вынести такого поворота дел. Они решились составить заговор против Свидригайлы. Говорят, Ягайло известный своим вероломством, знал о нем и дал на него свое согласие. Во главе заговора стал с поляками брат Витовта, Сигизмунд, как вождь латино-литовской партии. Он напал на дворец Свидригайлы в Ошмянах. Но Свидригайло заблаговременно был извещен об опасности, бежал в восточно-русские области и стал собирать войска против врагов, входил в сношения с русскими князьями, в особенности с московским князем. Однако он не мог уже возвратить себе великокняжеского литовского стола. Нельзя сказать, чтобы Свидригайло имел недостаток в литовско-русской поддержке, но он не умел ею воспользоваться и сам ослаблял ее своею дружбою с рыцарями. Человек буйный, не трезвый – Свидригайло любил дружиться с людьми разгульными. Рыцари поняли эту слабость Свидригайлы и обворожили его шумными пирами, попойками. Люди дельные отшатывались от Свидригайлы и не поддержали его, когда он лишился власти. Свидригайло однако долгое еще время не сходил со сцены и часто давал о себе знать. Он утвердился в Киеве и в Луцке, имел свои отряды войска, с которыми ходил то против татар, то против Сигизмунда. В критические времена он удалялся то к татарам, то в Молдавию.

Враг Свидригайлы, Сигизмунд вступил па литовский престол (1432 г.) без больших затруднений. Его выдвинули и поддержали – латинская литовская партия, поляки и во главе их Ягайло. Последний, впрочем, недолго мог его поддерживать. Ягайло вскоре, именно через два года (1434 г.), умер. На польский престол вступил сын его Владислав варнский. Свидригайло вступил с ним в сношения и стал беспокоить Сигизмунда; но попытки его и теперь не удались. Сигизмунд оставался на литовском престоле.

Само собою разумеется, что княжение Сигизмунда отличалось совершенно противоположным направлением в сравнении с Свидригайловым. Русские и православные люди были удалены от двора и подвергнуты опале. Латинство стало впереди повсюду. Торжеству его особенно много помогало личное настроение Сигизмунда. Он был до крайности мнителен, суеверен, занимался гаданиями, окружал себя ханжами, гадальщиками. Латинские ксендзы воспользовались этим настроением Сигизмунда, как нельзя лучше. Они убедили его принять самые суровые меры против иноверцев в литовском княжестве. В 1436 г. им удалось устроить и ввести в Литву инквизицию, которая таким образом здесь впервые получила свое начало и опередила западно-европейскую инквизицию слишком на тридцать лет. Литовской инквизиции поручены были все дела по преступлениям против латинского правоверия и дано право наказывать иноверцев. Православные первые подверглись гонениям. Им даже запрещали строить и починять церкви. Впрочем, нужно сказать, что была и особенная причина, вызвавшая литовскую инквизицию, – это чешские гусситы, которые подкапывали латинство в Польше и которых влияние было особенно ощутительно в литовском княжестве. Гусситы, так называемые по имени их великого учителя и мученика, Гусса, сожженного в 1414 г. по приказанию папы, на констанском соборе, требовали восстановления приобщения всех под двумя видами и ратовали против других злоупотреблений латинской церкви. Они и в Чехии сносились с восточною церковью, и в западной России сильно сближались с православными и распространяли свое учение среди латинян. Они были в Минске, в Витебске, заходили даже в Псков.

Фанатические жестокости Сигизмунда вскоре однако вооружали против него и собственную его партию. Подозрительный, суеверный, он видел везде опасность, измену, стал преследовать, казнить окружавших его вельмож и доверялся более и более коварным, ничтожным людям, которых выбирал из низшей своей челяди. У литвинов составилось убеждение, что Сигизмунд намерен истребить все верхнее сословие. Они решились воспользоваться уроком Сигизмунда, данным при свержении Свидригайлы, и составили против него заговор. Исполнителем воли заговорщиков был Александр Чарторыйский (русский князь). В 1440 г. он отправился в местопребывание Сигизмунда, в Троки, с отрядом войска, скрытого в повозках. Чарторыйский вошел во дворец. Сигизмунд в это время слушал обедню из залы, двери которой были заперты. Чарторыйский очутился в затруднении, как пробраться к Сигизмунду. В это время он увидел, что по двору ходит любимая Сигизмундом медведица. Это навело Чарторыйского на счастливую для него мысль. Медведица имела обычай, возвратившись с прогулки, царапать лапой двери и ей отворяли их. Чарторыйский стал подражать ей. Двери отворились. Чарторыйский напал на Сигизмунда и поразил его при содействии своего сообщника Скобейки, который был родом киевлянин.

Когда разнеслась весть о смерти Сигизмунда, составились два плана на счет нового князя. В Польше, как нам уже известно, был в то время на престоле сын Ягайлы, Владислав. За год до смерти Сигизмунда, т. е. 1439 г., он был кроме того еще избран в короли венгерцами. Занимая два престола, он не мог заняться еще управлением Литвы; но ни он, ни тем менее поляки не хотели отказаться от власти над Литвой. Придумали воспользоваться давним примером Ягайлы и решились назначить в Литву наместника. Избрали для этого малолетнего брата Владислава, Казимира, и, пользуясь его малолетством, задумали назначить при нем совет из поляков.

В Литве, между тем, подготовлялось совершенно противоположное дело. Представители Литвы собрались на сейм, занялись избранием великого князя, помимо поляков, совершенно независимо от них. Предложены были, как после смерти Витовта, разные кандидаты. Вдруг в Литве узнали, что поляки приготовили уже наместника литовскому княжеству, да еще с польским советом при нем. Раздались клики сильного негодования на Польшу, и принято решение не допускать этого злоупотребления союзом с ней. В это время на сейме высказана мысль, что лучше всего избрать того же Казимира, по не как наместника, а как самостоятельного, независимого от Польши князя. Мысль эта встретила одобрение. Казимир был избран. Депутаты отправились за ним в Польшу, и можно сказать, похитили его из рук поляков, выманив Казимира будто на охоту. Новый князь возведен был в Вильне на великокняжеский престол со всею торжественностью. Его окружил совет из людей литовского княжества, во главе которых стоял умнейший человек своего времени, Гаштольд. Молодой князь с любовью стал изучать свою родину, русский и литовский языки, с которыми, без сомнения, знаком был и до того времени. О союзе с Польшей, а тем более о подчинении ей литовского княжества, не было и помину. Напротив, Казимир, при самом вступлении на литовский престол, клялся не унижать, не уменьшать ни в чем литовского княжества, ни в должностях, ни в людях, ни в землях, а поддерживать их достоинство и возвратить Литве, как Бог поможет, все когда либо отнятое от нее.

По всему видно, что теперь во всем за одно действовали в литовском княжестве оба народа, литовский и русский. Они, видно, поняли пагубные последствия для них обоих от разделений, и решились стоять за одно. Даже Владислав польско-венгерский признал это объединение литвинов и русских и, воспользовавшись мнимо существовавшею тогда флорентийскою унией, издал грамоту, уравнивавшую православных литовского княжества с латинянами. Этим он, без сомнения, пользовался также для того, чтобы напомнить литовскому княжеству свою власть. И то, и другое было совершенно напрасно. Литовское княжество само собою шло путем объединения внутренних своих сил и развития большей и большей самостоятельности.

В 1445 году встретился однако совершенно случайный камень претыкания на этом пути. Владислав погиб в борьбе с турками у Варны, почему и назван варнским. На его место поляки избрали Казимира. Вопрос о союзе литовского княжества с Польшей необходимо должен был возобновиться и занимать умы. Он разрешался во все долговременное царствование Казимира. Его поднимали почти каждый год на многочисленных сеймах того времени.

На всех этих сеймах решались два вопроса: общий вопрос о соединении Литвы с Польшей и частный о Волыни и Подолии. Представители литовского княжества требовали, чтобы из всех грамот о союзе Литвы с Польшей были исключены выражения: оба государства составляют один народ, одно тело, оба государства сливаются в одно. Они доказывали, что эти выражения внесены незаконно, что такого союза с Польшей никогда не было, что Литва никогда не была и не будет в порабощении у Польши, а может быть только в равноправном, братском союзе, как отдельное государство во всей своей целости. Поэтому Волынь и Подолия, как древние и постоянные владения литовского княжества, должны принадлежать ему, и поляки не должны там занимать должностей. Вопрос о Волыни и Подолии был яблоком раздора на каждом сейме. Казимир явно стоял на стороне представителей Литвы и давал им возможность фактически вытеснять из этих областей поляков и утверждаться самим. Поляки задумали предложить спорное дело на третейский суд и избрать судьями германского императора, или папу. Литовцы с иронией отвечали на это: не хотите ли еще обратиться к суду крымского хана? Поляки прибегли к новому средству. Они потребовали, чтобы Казимир присягнул на соблюдение всех их прав, следовательно и на соблюдение древних актов союза Литвы с Польшей. Затем, обеспечивая еще больше свои права и свою силу, они потребовали, чтобы сейм разделялся на две половины: на сенат и избу посольскую (сенаторы были в большей зависимости и под большим влиянием короля, чем простые послы). Наконец, они потребовали, чтобы при короле были из сенаторов ответственные советники, чтобы литвины удалены были от Казимира и чтобы литовским княжеством управлял наместник. Это происходило в 1456 г. Литва страшно взволновалась, начались приготовления к войне, составлялись серьезные совещания об избрании нового литовского князя. Между тем, поляки, недовольные упорством Казимира принять их требования, волновались против него в свою очередь и тоже поговаривали об избрании нового короля. Казимир находился среди двух огней. Ему не было выхода из затруднений и недоразумений между литовским княжеством и Польшей, которые и не были разрешены до самого конца царствования Казимира, умершего в 1492 г.

Но нельзя сказать, чтобы он не искал этого выхода хотя эти поиски еще более ухудшали его положение и судьбу литовско-польского союза. Казимир, подобно своим предшественникам и многим из своих преемников, играл, если так выразиться, в две руки. Одною он старался привлечь к себе русских восточной России. Так он привлекал к себе разлагавшийся уже тогда вечевой Новгород, манил своей помощью братьев Иоанна III во время их ссоры, подкапывался под Иоанна III в своих сношениях с ханом Ахматом. Но в тоже время другой рукой разрушал первейшую основу западно-русской жизни – православие. Он покровительствовал навязанному Западной России митрополиту Григорию, ученику Исидора, принявшего флорентийскую унию, и к концу жизни дал волю латинскому духовенству возмущать совесть русских западной России и даже злоупотреблять благочестием болезненного его сына, королевича Казимира, которого это духовенство сделало фанатическим ненавистником русских православных. И все это делалось в такое время, когда на московском престоле сидел даровитый, быстро возраставший в могуществе московский князь Иоанн III. Могущество это, как всякое могущество, немедленно стало обнаруживать обыкновенное свое свойство, силу притяжения. К нему стали мало по малу стремиться русские силы литовского княжества. Восточная область литовского княжества, так называемая область князей, т. е. северская, более и более переходила под власть Иоанна III. Начались недоразумения, а затем и военные столкновения между московским князем и литовским, особенно после смерти Казимира.

В литовском княжестве и в эти трудные времена не бросали мысли о самостоятельности его, и Литва и Польша даже имели особых государей, сыновей Казимира: Александра в Литве, и Альбрехта в Польше. Но двуличная политика Казимира пустила уже глубокие корни. Ей последовали и теперь и задумали зараз ладить и с русскими вообще, и с поляками. В этих, конечно, видах Александр породнился с Иоанном III, женившись на его дочери Елене, и дал у себя главное значение русскому князю Михаилу Глинскому; оживились тогда и русские вообще, особенно благодаря покровительству Елены., Но в то же время Литва думала ладить с Польшей и тем более хлопотала об этом, что родство Александра с Иоанном не только не укрепило между ними мира, а еще более усилило вражду. Нужда в военной помощи заставляла литовцев поневоле вспоминать о союзе с Польшей. В 1499 году они сами завели об этом сношения с поляками и постановили обновить союз Литвы с Польшей, умерив, как они выражались, древние условия его. Между тем умер польский король Альбрехт. Александр избран польским королем. Его заботы, благожелания подданным еще более раздвоились. Ему нужно было мирить интересы Литвы и Польши. К этому побуждали и трудности войны с Иоанном и, в особенности, сильно развитый в Александре деспотизм, в котором укоряют его литовцы. Вступив на польский престол (1501 г.), он сейчас же снова поднял вопрос о соединении Литвы с Польшей. Для этого присланы были в Польшу депутаты от Литвы с полномочием заключить унию, но без унижения литовского княжества. Поляки составили свой проект унии такого содержания:

Литва и Польша соединяются в одно государство. Отныне всегда должен быть у них один государь. У обих должны быть общие сеймы по общим делам, т. е. один сейм из поляков и литвинов. Такие сеймы должны бывать поочередно, раз в Польше, другой раз в Литве. Литве оставляются только титул, государственные чины, частные сеймы и другие особенности внутреннего управления. Литовские депутати отказывались подписывать такую унию. Александр заставил их подписаться и, мало того, заставил гарантировать, что такой договор будет принят и подписал всеми литовскими чинами. Литовские чипы, однако, не подписали этого акта во все царствование Александра. Тем не менее, новый удар литовской независимости был нанесен, и удар жестокий, а между тем со стороны московского государства громче и громче делались заявления, что западная или литовская Русь – отчина московских государей.

Состояние литовского княжества в начале XVI столетия. Разлад между литвинами и русскими западной России. Новые попытки к восстановлению литовской независимости. Сигизмунд-Август литовским князем. Литовское протестантство. Видимое объединение литвинов и русских. Сигизмунд-Август польским королем. Латино-польские влияния на него. Внутренний разлад в литовском княжестве. Война с московским князем. Заботы о соединении литовского княжества с Польшей. Долговременные приготовления. Люблинский сейм 1569 г. Споры между литвинами и поляками. Удаление с сейма литвинов. Присоединение к Польше Подлесья, Волыни и киевской области. Неудачные попытки литвинов разрушить это дело. Недостаток единодушия между литвинами и русскими. Последние попытки литвинов спасти тень литовской независимости. Акт люблинской унии¹⁷.

Мы остановились па том факте, что в 1501 г. опять скреплено было соединение литовского княжества с польским королевством. Факт этот нужно признать самым неестественным во всей исторической жизни литовского княжества. Не даром для него понадобились принуждение, насилие. Чтобы видеть ясно его неестественность, довольно вспомнить, что тогда в литовском княжестве господствовала русская партия, и однако при ней совершилось скрепление союза Литвы с Польшей; даже Глинский подписан на этом акте. Но в истории, собственно говоря, нет нелепостей. Все имеет свою причину, свой смысл. Податливость Литвы перед Польшей, ее бессилие отстоять свою независимость происходили главным образом от разъединения между Литвой в собственном смысле и западною Русью, разъединения, которое имело большое влияние как на сказанное сейчас сближение литовского княжества с Польшей, так и на последующие события.

Мы говорили, что при Александре занимал первое место русский князь Михаил Глинский. Подобно всем первым сановникам, он, стоял впереди не один, а с целою русской партией, которая поддерживала его и сама находила в нем поддержку. Литвины естественно были недовольны таким значением русских, были с ними нe в ладу; от того-то больше всего Александру и удалось насильно провести дело о соединении литовского княжества с Польшей.

Раздор между литвинами и русскими еще больше усилился, когда Александр вступил на польский престол. Занятый делами Польши, он должен был по неволе отвлекать свое внимание от литовского княжества; а между тем оно теперь требовало еще большего внимания, чем прежде, потому что мирные отношения его к московскому княжеству были очень натянуты и постоянно прерывались военными столкновениями. Эти обстоятельства побудили Александра дать Глинскому еще большее значение. Глинский на деле был настоящим наместником Литвы, хотя и не имел этого титула. По прежним временам, мы уже можем догадываться, как такой порядок вещей был ненавистен литвинам-латинянам. Глинский между тем был очень неосторожен, давал чувствовать везде свою власть и этим еще больше разжигал страсти. Когда в 1506 г. умер Александр, то литвины сильно боялись, чтобы Глинский не вступил на литовский престол, и поторопились немедленно избрать литовским князем брата Александрова, Сигизмунда, обыкновенно называемого первым или старым Сигизмундом, не сносясь при этом вовсе с поляками, которые, благодаря такому поступку литвинов, очутились в необходимости избрать себе королем того же Сигизмунда, иначе им пришлось бы расстаться с Литвой.

Очень вероятно, что литвины преувеличили опасность от Глинского, воспользовались ею для того, чтобы получить себе особого князя. Государственный расчет их оказался неверным; но они верно достигли своей цели по отношению к Глинскому. Они привязали к себе Сигизмунда и крайне унизили Глинского. Новый государь показал к нему холодность и окружил себя новыми людьми. Но Глинский был не такой человек, чтобы помириться с новым своим положением. Он убил главного своего врага Заберезинского, удалился в восточные области литовского княжества и стал покорять ид своей власти; затем он предался под власть московского князя Василия Иоанновича и потянул за собою других русских. За ним пошли многие русские князья: Мстиславские, Друцкие и другие. Возгорелась вновь жестокая и продолжительная война между московским князем и литовско-польским королем. В эту войну Смоленск перешел под власть Москвы и с тех пор всегда оставался за ней, за исключением промежутка от конца смутного времени до малороссийской войны. Отнята была от литовского княжества и вся северская область. Кроме того, почти все литовское княжество разорено было в эту войну. Русские подходили к Вильне, были они даже в Гродне.

К затруднениям войны с московским государством присоединились новые. Крымские татары чаще и чаще производили опустошительные набеги на южную часть литовского княжества. Пруссия, бывшая тогда уже в некоторой зависимости от Польши, тоже стала волноваться.

Сигизмунду I приходилось обратить все силы и время на военные дела. В нем не было недостатка в личной храбрости, которая находила себе не малую опору в его громадной физической силе. Сигизмунд разгибал подковы. Но он не любил войны и более полагался на умные меры, на которые очень был способен, при своем замечательном уме и практичности. Сигизмунд счел за лучшее нравственно опереться на силы литовские и побудить их самих устроить свои дела и облегчить его труды. Литвины-латиняне поэтому еще больше выдвинулись и еще больше отделились от русских своего княжества. Им помогал и в этом последнем деле Сигизмунд. Конечно, в восточной части Литвы, т. е. в чисто русской части литовского княжества, он не мог позволить себе жестоких мер по отношению к русским, потому что это значило бы сейчас же отшатнуть их от Литвы и побудить присоединиться к московскому государству. Но чтобы понять настоящую мысль Сигизмунда I в отношении к русским, для этого лучше всего взглянуть на его образ действий в таком русском уголке литовско-польского государства, за который нельзя было бояться, что он отпадет от него, именно, нужно взглянуть на Галицию. Там, при Сигизмунде I, обыкновенно называемом справедливым, положение русских православных очень походило на положение христиан в турецкой империи. Там они не имели права свидетельствовать в суде против поляка-латинянина; на них наложена была поголовная подать за схизму. В тех, например, случаях, когда православные вместе с латинянами составляли цеховое братство, первые, при особенных торжественностях братских, обязаны были идти к костелу, но не имели права входить в самый костел, а должны были стоять в ограде и за это платить определенный взнос. Наконец, с них сплошь да рядом брали десятину в пользу латинского прихода, латинского ксендза. Само собою разумеется, что подобные же неправды совершались и в литовском княжестве, хотя и не узаконялись. Мы имеем один крупный факт, доказывающий сильное развитие в то время латинского фанатизма и в литовском княжестве. В 1522 году Сигизмунд сделал великим литовским гетманом – главнокомандующим – русского православного князя Константина Ивановича Острожского (отца известного князя Острожского, о котором будем говорить после). С этим званием естественно соединялось право присутствовать в сенате. Литвины-латиняне сильно вооружались против этого назначения и стали доказывать, что схизматик не имеет права заседать в сенате. Заметим, что они вооружались против героя того времени, против человека, который верно служил литовскому княжеству, страдал десять лет в плену в Москве и затем одержал над войсками московского князя блистательную победу. Сам Сигизмунд I вступился за князя и насилу убедил латинян принять его в сенат в виде исключения.

Приближаясь к старости, Сигизмунд особенным образом доказал свою расположенность к литовцам. В 1529 году оп назначил им особого правителя, малолетнего своего сына Сигизмунда Августа, и не в качестве наместника, а с полным именем великого литовского князя, позволил даже возвести его па литовский престол со всеми церемониями, что литовцы и выполнили с обыкновенною торжественностью.

Таким образом, литовцам опять улыбнулась мысль о независимости их княжества от Польши, об его самостоятельности. Дряхлость Сигизмунда старого и малолетство Сигизмунда молодого давали возможность осуществлять с успехом эту мысль. Что-жь? Воспользовались ли литовцы этим счастливым поворотом обстоятельств? Мы знаем, они были в большом разладе с русскими. Сумеют ли они уничтожить этот разлад и соединить все силы литовского княжества для достижения этой цели?

Внутри литовского княжества в те времена происходил такой переворот, который, казалось, способен был уничтожить все затруднения к восстановлению литовской независимости и мог даже сблизить по старому литовцев и русских западной России. Мы разумеем протестантское движение в этой стране.

В Польше и Литве протестантство сделалось известным в самые первые времена его появления в западной Европе, – в то самое время, как проповедовали Лютер и особенно Кальвин, – сделалось известным не по слухам только, а чрез близкое ознакомление с ним польских и литовских людей. В литовско-польском государстве давно уже существовал обычай, что знатные люди, особенно молодые отправлялись в западную Европу для образования, научного и политического. Все страны, все академии, университеты наполнены были польскими и литовскими аристократами, которые часто проводили там не мало времени и вполне ознакомливались с западно-европейскою наукою и жизнью. Приведу пример, впрочем, из позднейшего несколько времени. Ян Замойский, знаменитый канцлер и гетман при Батории, был в юности в нескольких университетах и даже некоторое время стоял во главе падуанского университета – был его ректором. Благодаря этим многочисленным поездкам заграницу, протестантство быстро стало известным в Польше и Литве. В домах аристократических шли разговоры о падении папы, обобщались и приобретали последователей нового учения. Распространялось между литовскими аристократами более кальвинское учение, как более богатое внешними формами и разными привилегиями.

Независимо от аристократов, протестантство подходило к литовскому княжеству и другим путем. Известно, что протестантство и выработано, и особенно поддерживалось немецким народом. Известно нам также, что часть немецкого народа – прусский рыцарский орден – придвинулась к самой Литве. Подвигаясь к северу по немецким странам, протестантство проникло в Пруссию и к двадцатым годам XVI ст. получило такую силу, что сам магистр ордена бросил рыцарские монашеские знаки и латинство, принял протестантство и женился. Соседнее литовско-польское государство должно было теперь сильнее почувствовать влияние протестантства. Для него здесь были уже готовые пути и не чрез одну аристократию. Нам известно, что в Польше города населены были колонистами-немцами. Не мало проникло немцев и в главнейшие западные города литовского княжества, особенно в Вильну. Между ними-то прежде всего и начало распространяться протестантство. У них находили приют и поддержку протестантские проповедники. Впрочем, сразу же явились и проповедники – природные литвины. Так, рядом с немцем Винклером, мы видим в числе самых первых протестантских проповедников природного литвина, Кульву.

Этот двойной прилив протестантства через аристократию и городское сословие, очевидно, очень легко мог объединиться и действовать тем сильнее. Особенно решительно и явно выступил на это дело род литовских князей Радивилов и во главе его Николай Радивил, называемый Черным. Он устроив протестантское богослужение у себя сначала в загородном доме подле Вильны, а потом перевел протестантские собрания в самый город Вильну, где они происходили открыто, торжественно.

Такому быстрому успеху протестанства не мало содействовало родство Радивила с литовским князем Сигизмундом Августом. Сигизмунд Август познакомился с сестрою Радивила, Варварой, вдовой литвина Гаштольда. Говорят, эта женщина отличалась необыкновенною красотою, умом и необыкновенными добродетелями. Сигизмунд-Август отдался ей всею душой и после смерти своей жены Елисаветы австрийской женился на Варваре, не обращая внимания на препятствия к подобному браку со стороны поляков. Протестанты воспользовались этим обстоятельством. Они больше и больше получали силы и даже стали приобретать юридические права.

Впрочем, и независимо от этой поддержки, протестантство приобретало силу в литовском княжестве. Оно находило себе здесь жизненную почву, даже несравненно жизненнее, чем в Польше. Нам известно, что Литва была обращена в латинство путем насилий; известно также, что и в гражданских делах она страдала от Польши, разрушавшей ее независимость. Свобода религиозная и национальная здесь могли вызывать особенную жажду и сливаться в одно нераздельное требование. Поэтому-то силу протестантского влияния немедленно ощутила па себе вся латинская часть литовского княжества, в особенности Жмудь. Здесь из нескольких сот латинских приходов оказалось только шесть, не изменивших латинству. Немногим лучше было и в других областях, где только существовало латинство. Монастыри быстро пустели, ксендзы в попыхах спешили жениться. Соблазн нового учения так был велик, что протестантство принял и женился нареченный латинский киевский епископ Пац, и, что всего несноснее было для латинских епископов, он, не смотря на свое отступничество, хотел занимать в сенате епископское место между латинскими прелатами. В литовском сенате, через каких-нибудь двадцать лет после того, как не хотели принимать в заседание православного Острожского, почти все сенаторы были не латиняне. Только два сенатора были латинского вероисповедания – виленский епископ, да жмудский.

Что касается православных, то протестантство не было для них особенно опасным. Протестанты утверждали, что стремятся восстановить образец древней вселенской церкви. Православные хранили у себя этот образец и не нуждались в возобновлении его. Из самой Польши, даже из среды латинского духовенства раздавались тогда голоса, что в православной церкви вернее сохранилась истина Христова, чем в латинской. Так, это проповедовал латинский каноник Ореховский – русский по матери. Это высказывал даже один латинский епископ, именно хелминский епископ, Дрогоиевский. Известно, наконец, что знаменитый тогдашний польский мыслитель Модржевский настойчиво предлагал устроить в Польше народную церковь с богослужением на польском языке и, в своем проекте об этом, указывал на православную церковь. С другой стороны, протестанты ратовали против латинства. Православные так много страдали от него, что не могли не сочувствовать в этом протестантам. Но больше всего православные сочувствовали научному религиозному оживлению между протестантами и явно стали сами идти теперь этим же путем.

Таким образом, между литвинами и православными снова восстановлялось единение. Те и другие могли действовать за одно, особенно по вопросу о независимости от Польши, одинаково желанной как для тех, так и для других. Действительно, понятия об этой независимости теперь были очень развиты в литовском княжестве и, казалось, теперь не могло быть и помину о скреплении союза протестантской и православной Литвы с латинскою Польшей.

На деле оказалось однако иначе. Над литовским княжеством как будто носился злой дух и подстерегал малейшие проявления его самобытности для того, чтобы поразить их в самом начале. На этот раз он поразил их окончательно. Литва, вместо независимости, пошла к слитию с Польшей.

В 1548 году умер Сигизмунд I. Литовский князь Сигизмунд Август вступил на июльский престол. Как бывало в прежние времена, так и теперь внимание и заботливость литовского князя, избранного польским королем, о благе подданных, необходимо должны были раздвоиться. Но Литва от этого не могла теперь выиграть, как не раз выигрывала прежде. В 1551 г. порвалась связь, сильнее всего соединявшая Сигизмунда Августа с Литвой, – умерла любимая его жена, литвинка Варвара, вскоре после того, как Сигизмунд только что преодолел с замечательною твердостью все трудности и короновал ее польским королевским венцом. Он женился в третий раз на немецкой принцессе Екатерине, но ладу между ними не было; Екатерина уехала из Полыни. Сигизмунд задумал развестись с ней. Этого нельзя было сделать без папы. Сигизмунд должен был отдаться в руки латинян.

Польские латиняне давно уже били тревогу против еретиков. Они дали знать папе о крайней опасности латинства в литовско-польском государстве. Папа стал присылать в Польшу нунциев, которые мало по малу забирали Сигизмунда в свои руки и вооружали его против еретиков и против Литвы, в которой ересь имела главное свое гнездо. Литовские протестанты как бы сами позаботились сделать внушения латинской партии более убедительными. При всей первоначальной заманчивости и видимой пригодности для тогдашней Литвы, протестантство вскоре оказалось здесь весьма непригодным вероисповеданием.

Опираясь слишком исключительно на разумном начале и чуждаясь внешних форм религиозности, протестантство может держаться прочно только у тех народов, которые отличаются большим преобладанием и развитием силы ума. Коль скоро дается в деле веры великое значение личному разумению, личному мнению, то эти разумения и мнения тогда только не будут сменяться одни другими, когда есть большая сила холодного ума, сдерживающая их от быстрой смены и крайностей. Такою преимущественною силою отличаются народы германской расы; но этого нельзя сказать о славянах. В них очень богато чувство и очень велико требование полноты, жизненности истины, которая бы говорила не только уму, но и сердцу. От того протестантство никогда не могло утвердиться прочно в славянских странах. Протестантские личные разумения, личные мнения, при восприимчивости славян, слишком быстро сменялись у них одни другими. Смена еще более усиливалась от внутреннего томления, какое испытывала славянская душа от холодности протестантства и которое побуждало славянина принимать новое мнение, повое учение, в надежде оживить им томящуюся душу.

Все это было причиною, что протестантство не могло прочно утвердиться в литовском княжестве не только между русскими, по даже и между литвинами, которые сохраняли многие древние славянские особенности и у которых тогда весь верхний слой пересоздался в славянский. В самое короткое время в Литве наплодилось бесчисленное множество протестантских сект (до 80-ти); некоторые из них доходили до последних крайностей, например, до социнианства, т. е. до отрицания троичности лиц в Боге и самого искупления, и все сворили одна с другой неистово и производили страшную смуту в литовском княжестве.

Между тем времена были вовсе не таковы, чтобы можно было спорить, враждовать и волноваться безопасно. Обстоятельства требовали большей собранности и единения сил всего литовского княжества. Ему стала грозить великая внешняя опасность. Московский царь Иоанн IV начал войну с Ливонией. Часть Ливонии отдалась Литве. Иоанн начал войну с Литвой и в 1563 г. овладел Полоцком, и нельзя было не ждать великого зла от этих завоеваний не только литвинам, но и белоруссам. Правда, простой народ Белоруссии сочувствовал завоеваниям православного и притом не любившего жидов русского царя. Были и в среде образованных белоруссов замышления соединить литовское княжество с московским царством и даже происходили тайные сношения, как видно из дела Виленского воеводича Глебовича, разбиравшегося на люблинском сейме 1569 г. Но неистовства Иоанна IV и бегство от него в Литву многих русских, особенно такого видного и даровитого человека, как князь Андрей Курбский, разрушали в русской среде литовского княжества всякие надежды на восточную Россию. Впоследствии сами поляки говорили, что к окончательному соединению с Польшей пригнал Литву Иоанн IV. При таких обстоятельствах литвинам поневоле приходилось вспомнить о помощи польской, о сближении с Польшей, т. е. приходилось дать еще большую силу польской латинской партии па погибель литовской независимости.

Наконец, кроме всех этих обстоятельств, о сближении Литвы с Польшей стал сильно хлопотать Сигизмунд Август просто, как государь. Он остался последним, единственным потомков Ягайлы. Не было у него ни детей, ни близких родственников. Его мать, королева Бона, без нравственнейшая итальянка, намеренно развратила его, сделала неспособным к семейной жизни, чтобы самой управлять государством. Одинокий, болезненный Сигизмунд Август начал серьезно думать о будущности своих плохо соединенных государств. Начались хлопоты о скреплении союза между ними. Но обе стороны, литовская и польская, и во главе их Сигизмунд Август, очень хорошо знали, что сделать теперь это дело не легко, что его нужно вести осторожно, медленно. Хлопоты тянулись почти десять лет.

Следующие приготовительные меры приняты были для скрепления союза Литвы с Польшей, или лучше, для слития их в одно государство. Низшее литовское дворянство не имело политической равноправности с своей аристократией в решении государственных вопросов, как имела ее польская шляхта. Само собою очевидно, что эта равноправность, т. е. польское шляхетство, была заманчива для литовского низшего дворянства. Сигизмунд дал ему эту равноправность, уравнял его с аристократией. Этим способом он приобретал большое число голосов, расположенных к Польше и способных согласиться на слитие Литвы с Польшей. Но по всему видно, что ни Сигизмунд, ни поляки не рассчитывали на прочность этой поддержки. Они, без сомнения, понимали, что когда будет поднят вопрос об уничтожении самобытности литовского княжества, то все могут забыть личные выгоды и раздоры и слиться в одну противодействующую массу для спасения родины. Словом, па добровольное согласие представителей литовского княжества они плохо рассчитывали.

Сигизмунд облегчил и эту трудность. Литовское княжество было наследственным его государством. Он понял свою наследственность так, что может свободно располагать ею, и в 1563 г. подарил ее Польше. После этого согласие Литвы на слитие с Польшей оказывалось не нужным. Полякам можно было силою присоединить к себе литовское княжество. Но ни поляки, ни Сигизмунд не решились на такое логическое дело, не решились, без сомнения, потому, что предвидели непременное свое поражение. Поэтому, они задумали добиться согласия самих литвинов, задумали обмануть и их и потомство призраком добровольного слития литовского княжества с польским королевством.

Решено было обеим сторонам съехаться на общий сейм и обсудить окончательно вопрос о гражданской унии. Съехались в 1569 г. в Люблине. Сейм начался 10 января – день, который поляки уже не раз старались праздновать резнею русских, высказывая этим, как нельзя вернее, главный смысл соединения Литвы с Польшей.

С первых дней сейма обнаружилось непримиримое разногласие между поляками и литвинами в понятиях об унии их государств. Литвины желали заключить союз с Польшей братский, основанный на добрых чувствах и сознании его необходимости, без малейшего нарушения литовской самобытности. Поляки на это отвечали, что такой союз они могут заключить не только с самым отдаленным, но и с самым варварским народом, и требовали, чтобы приведены были в исполнение старые акты касательно соединения Литвы с Польшей, – акт городельский и александров, то есть, они требовали полного уничтожения литовской самобытности, превращения литовского княжества в польскую провинцию. Литвины назвали старые акты куделями, не имевшими никогда силы, и отказались давать согласие на свое порабощение. Поляки оскорбились упорством литвинов, заговорили о войне, требовали, чтобы король привел в исполнение старые договоры, заставил литвинов своею властью принять их. Литовские представители увидели, что им нечего делать в Люблине и в неделю православия (1569) самовольно разъехались по домам.

Поляки сильно поражены были этим решительным шагом литвинов, по умнейшие из них ободрились и придумали такую меру, которая обратила во вред литвинам их удаление с сейма. Поляки решились в отсутствие литвинов присоединить к Польше южно-русские области: Подлесье, Волынь, Киев. Король издал универсалы о присоединении этих областей к Польше и потребовал прибытия на сейм их представителей. Вместе с тем приказано было удалиться из этих областей всем чиновникам, природным литвинам, чтобы они не волновали местных жителей. Кроме того, депутатами па сейм от этих областей должны были явиться не выборные, а государственные чиновники, которым объявлено, что если они не согласятся присягнуть на унию с Польшей, то будут лишены своих должностей и имений. С этими несчастными депутатами Подлесья, Волыни и Киева разыгрывались самые недостойные сцены.

Литовцы пришли в ужас, когда узнали об этой новой польской ловушке. Они немедленно собрались у себя в Литве на совещание и отправили на сейм посольство. Литовское посольство высказало на сейме изумление литовцев, что Польша без них присоединяет к себе области, всегда принадлежавшие Литве, что она разрывает Литовское княжество по частям, обрезывает у Литвы крылья, что если устроять соединение обоих государств, то лучше соединить с Польшей все литовское княжество. Чтобы устроить такое дело, литовцы предложили уничтожить указы насчет южно-русских областей и отсрочить сейм; литвины затем обдумают польский план унии и на новом сейме покончат дело. Литвины при этом рассчитывали, что поляки уже соскучились так долго тянуть сейм, рады будут отложить его, а в это время можно будет сблизиться с русскими, вооружить их против поляков и затормозить унию на новом сейме. Поляки действительно поколебались, а русские значительно ободрились и стали уклоняться от присяги на верность Польше. Но не удался этот маневр литвинам. Поляки, пообдумав план литвинов, ясно увидели его опасность, решились не прерывать сейма, и приступили настойчиво к русским, чтобы присягали на соединение их областей с Польшей.

Весь вопрос об унии зависел теперь от русских литовского княжества, – от того, насколько они будут тверды. Твердости этой в них не оказалось. Они поддались полякам и присягнули им. Следующие обстоятельства довели их до этого порабощения. Мы уже знаем, как неистовства Иоанна IV губили русское дело в Белоруссии. Влияли они, без сомнения, и на малороссийские области литовского княжества, особенно потому, что там, именно на Волыни, в Ковле имел жительство знаменитый беглец из России, князь Курбский, и даже находил возможным перед лицом всей западной России совершать ужасную измену – собирать войска и вести их против родной страны – восточной России, тогда как имел полную возможность устраниться от этого и воевать с крымскими татарами. Такой поразительно дурной пример, без сомнения, сильно действовал на южно-руссов. Но у них, кроме того, была и другая причина, заставлявшая подаваться на сторону поляков. Это – сейчас упомянутая борьба с крымскими татарами. Они теперь постоянно подвергались нападению от татар и очень нуждались в польской помощи, которая скорее могла прийти к ним, чем помощь из Литвы. С другой стороны, вследствие тех же татарских опустошений и отчасти вследствие недавнего изгнания литвинов, в малороссийских областях гораздо меньше было вельмож, чем в Литве, то есть меньше было опасностей от них малороссийской шляхте и меньше было также и поддержки ей в борьбе с Польшей. Самостоятельных малороссийских вельмож мы видим очень немного на люблинском сейме. Эти вельможи, слабые числом, были слабы и сочувствием к чистым литвинам. Теперь оказалось, что протестантство далеко не восстановило единения между Литвой и Русью литовского княжества. Та и другая были чужды друг другу. Мало того, русских могло даже удивлять, почему литвины враждуют против Польши. Эти литвины – протестанты по духу, по жизни были те же поляки. Те и другие обнаруживали явное сходство и единство общей, западно-европейской цивилизации, и подле них русские представители одинаково чувствовали себя чужими, уединенными. Сигизмунд потребовал от них присяги Польше; они призадумались, помялись и присягнули.

Литвины действительно оказались без крыльев и должны были поневоле соглашаться на унию. Несколько времени они еще боролись против Польши в последней агонии, отстаивали то литовскую печать, то чины. Наконец, видя неудачу во всем, они решились на последний шаг. Не уступая ни в чем собственно полякам, литовцы отдали все свое дело на суд и волю своего последнего государя, перед которым один из их представителей, жмудский староста Юрий Коткович (Хоткевич) излил свою горечь и все отчаяние Литвы, теряющей свою самобытность, при чем все литовцы пали на колени и умоляли Сигизмунда не губить этого государства порабощением его Польше. Сигизмунд однако решил дело не в их пользу, и приказал им принять унию и присягать Польше. Присяга совершена 1 июля 1569 г.

Можно поэтому судить, какого свойства этот юридический акт унии, на который так часто ссылаются поляки, прославляя его, как акт добровольного, братского согласия Литвы на слитие с Польшей. Литовцы хотели основать унию на нравственных принципах и к этим нравственным принципам взывали, обращаясь к Сигизмунду. Принципы эти были попраны. Согласие дано невольное.

Последствия люблинской унии. Очерк состояния литовского княжества от первого соединения его с Полыней до люблинской унии. Отдельность Литвы от Полыни и нарушения этой отдельности. Сейм литовский и его особенности. Государственные чины литовские и разделение литовского княжества по управлению, суду. Состояние городов литовского княжества. Положение крестьян. Наплыв поляков во время пребывания короля в Литве и особенно во времена военные. Литовский статут, как выражение жизни литовского княжества. Переворот произведенный люблинской унией. Король, сеймы, дворянство. Литовская аристократия и литовское шляхетство. Городское сословие, – жиды. Хлопство по теории польской. Значение в этом случае национального и религиозного различия. В чью пользу должна была склоняться внутренняя борьба между началами литовского княжества и польскими? Обстоятельства, неблагоприятные для литовского княжества. Важнейшие двигатели успеха польского дела в литовском княжестве – иезуиты. Очерк теории иезуитства и ее происхождение. Очерк организации иезуитского ордена¹⁸.

Не даром представители литовского княжества падали на люблинском сейме перед Сигизмундом Августом на колени и с плачем умоляли его не сливать литовского государства с Полыней. Они довольно ясно предвидели гибельные последствия этого слития, которые действительно были очень велики и очень разнообразны. Чтобы видеть их яснее, мы должны ознакомиться с внутренним состоянием литовского княжества до люблинской унии.

В одном из предшествовавших чтений мы делали очерк внутреннего состояния Литвы до первого соединения ее с Польшей при Ягайле. Тогда мы видели, что государственный и общественный быт литовского княжества сложился по началам русской жизни. После первого соединения с Польшей, литовское княжество находилось в следующем положении. Соединение Литвы с Польшей до люблинской унии, как мы уже знаем, было не более как политический союз двух государств, объединявшихся общими внешними интересами и одним государем. Это было, как выражаются, unio porsonalis, соединение в лице государя, которое, впрочем, как мы тоже видели, часто нарушалось. Литовское княжество имело часто не только отдельного правителя, но и правителя самостоятельного, независимого великого князя литовского. Далее, во все это время, от 1386 до 1569 года, литовское княжество строго отделялось от Польши своими границами. Наряжались часто особые комиссии, которые отделяли и проверяли границы между обоими государствами. Это производилось потому, что ни дела, ни люди польские и литовские не должны были смешиваться. Поляки не имели права занимать в Литве государственных должностей, не могли даже, как частные люди, владеть в литовском княжестве землей. Польша называлась чужою страною, поляки иностранцами, ехать в Польшу называлось ехать за границу.

Поляки, с самого первого времени союза с ними литовцев, употребляли разные меры и пользовались разнообразными случаями, чтобы разрушить эту резкую отдельность литовского княжества от их страны. Нам известно, что на городельском сейме 1413 году латинской литовской знати даны были гербы польских родов, соединенные с разными декорациями и обычаями польской жизни. Тогда же предоставлено было Литве право иметь свои сеймы, по образцу польских сеймов. Впрочем, литовские сеймы во все это время, до самой люблинской унии, никогда не походили на польские. Они состояли собственно из литовских сенаторов, литовской знати. Литовское низшее дворянство – так называемое литовское боярство, не участвовало в них. Даже когда ему предоставлено было это право, оно редко бывало на сеймах и никогда не имело на них значения¹⁹. На городельском же сейме, в Литве введены некоторые должности по образцу Польши. Впоследствии, в разные времена, число их увеличено новыми польскими должностями. Мы перечислим все эти важнейшие должности.

Маршал придворный, управлявший княжеским двором и занимавшийся также отчасти управлением столицы. Маршал сеймовый, президент сейма. Маршал сеймиковый, президент областного сейма. Маршалам принадлежала в значительной степени и власть судная в круге их ведения.

Великий гетман литовский, главнокомандующий литовскими войсками. У него были помощники, называвшиеся малыми или польными, иногда пограничными гетманами. Канцлер литовский, скреплявший подписью и печатью всякие акты, права, привиллегии, указы. Подскарбий – министр финансов. Воеводы, управлявшие областями, в роде генерал-губернаторов. Все литовское княжество разделялось на следующие воеводства: 1) виленское, 2) трокское, 3) княжество жмудское, 4) воеводство новогрудское, 5) минское, 6) полоцкое, 7) витебское, 8) мстиславское, 9) смоленское, 10) киевское, 11) подольское, 12) брацлавское, (южная часть волынск. губ. и север. подольской), 13) волынское (северо-занадн. часть волынск. губ.), 14) брестское, 15) русское (галицкое), 16) подлесское или подлясское. Каждое воеводство разделялось на уезды, которые иногда назывались „землями“.

В каждом воеводстве, особенно в пограничных, были крепости, которыми управляли кастеляны, – коменданты. В менее важных крепостях эти коменданты назывались по старинному старостами. В крепостях, гродах, производился также суд по важнейшим преступлениям, который производили кастеляны, или старосты. Старосты, впрочем, бывали и без этой судной власти. Так, назывались еще заслуженные лица, которым жаловались государственные имения или давались в управление королевские имения.

Все эти перемены не могли не производить влияния на древний строй литовско-русской жизни; но это было влияние медленное, более или менее естественное и, главное, оно отражалось больше на высшем литовско-русском сословии, касаясь мало или даже вовсе не касаясь низших сословий – городского и сельского.

Городская жизнь в литовском княжестве была также мало развита, как и в древней Польше. Но в Литве она подвергалась меньшему наплыву иноземных элементов, чем в Польше, и давала гораздо большую возможность развиваться в городах местным силам. В литовском княжестве гораздо больше и дольше сохранялась патриархальность нравов. Не было нужды в сильном развитии городов и не было в них привлекательности для иностранцев. Кроме того, строго оберегая свои границы, литовцы сдерживали и переселения к ним иноземцев. Немцев и жидов в литовских городах было очень мало даже перед самою люблинскою унией. Но русских из восточной России в те времена всегда было много в литовских городах, даже в Вильне. В XV, например столетии, в их руках была здесь главнейшая торговля. Еще большее значение имел Киев для Украины и Волыни даже после того, как возвращен был под власть России. Даже в XVIII столетии злейшие униатские фанатики западной Малороссии принуждены были чаще обращаться в заграничный для них и ненавистный Киев за разными покупками, чем в родную и любезную им Варшаву. Восточно-русская сила брала верх над польскою в самой важной стороне жизни, – обыденных нуждах. Но что всего важнее, в литовском княжестве не было тех политических причин, которые в Польше так сильно содействовали поселению в городах иноземцев и стеснению местных городских жителей. При отсутствии польской теории шляхетства, литовцы не видели ничего дурного в том, чтобы у них образовалось и укреплялось свое, местное городское сословие, среднее между дворянством и народом. Благодаря этому, литовские города до люблинской унии были очень сильны туземным городским населением. Они, подобно польским городам, стали также усвоят себе магдебургское право, по которому управление городом было в руках самих граждан и сосредоточивалось в ратуше, где заседали бургомистр и лавники. Но немецкое право не изменило народного характера литовских городов. В них преобладало везде русское население. В грамотах, даже после люблинской унии, горожане разделяются на русскую и латинскую сторону, а в грамотах городам восточной части литовского княжества, часто вовсе не упоминаются „латиняне“.

В литовском княжестве, как и в русских княжествах восточной России, не было польского крепостного состояния или хлопства, т. е. такого сословия людей, которых не знало государство ни по повинностям, ни даже по суду, а отдавало в полную волю дворянства. В таком положении в Литве, как и в восточно-русских областях, были только рабы, холопы. Все же остальные простые люди или так называемые крестьяне были гражданами государства, несли государственные повинности и судились по государственным законам. Литовская поместная система, требовавшая, чтобы все, даже самые знатные, отбывали государственную службу сообразно земельному имуществу, естественно привязывала к земле и к владельцам ее значительную часть простого населения, которое постоянно жило на своих местах, особенно в Белоруссии, где не могло быть особенно заманчивых переселений и где раньше, чем в Украине, утвердилась литовская власть. Этим путем образовался класс крестьян, прикрепленных к земле и к лицу, класс так называемых отчичей, дедичей. Но и этот класс крестьян был связан с владельцами повинностями, а не лично (сводить с земли и продавать нельзя было), и притом кроме отчичей и дедичей было здесь не мало свободных крестьян, так называемых слободичей, повольников. Можно сказать, что почти вся Украина состояла из таких слободичей, повольников, которые кроме того усвоили себе звание казаков. Нет однако спора, что отчичи и дедичи составляли ту именно ступень, по которой прошло в западную Россию июльское хлопство. Еще задолго до люблинской унии, именно в конце XV столетия (1492 года), при Казимире, в то самое время, когда в первом судебнике московского государства объявлялось: суд всем общий и равный, в литовское княжество прорвалось одно из начал польского хлопства, – чтобы на суде дело крестьянина ведал его землевладелец.

Гораздо большее влияние, чем все государственные заимствования, производили в литовском княжестве польские люди вторгавшиеся в него под разными предлогами. Когда случалось, что отдельный литовский князь делался и июльским королем, то, по естественному порядку вещей, он часто пребывал не только в Польше, но и в литовском княжестве. Многие из таких государей даже чаще жили в литовском княжестве, чем в Польше. Литва привлекала их своими прекрасными местами для охоты, а некоторые короли и потому еще чаще в ней жили, что любили ее, как свою родину. При них здесь бывали и польские сенаторы, чиновники. Более близкие из них к королю, более любимые им, естественно, получали в Литве большое значение, иногда даже временно занимали литовские должности, как например, старост королевских имений, кастелянов. При этом многие поляки сближались с литовцами и частным образом, роднились и получали частные поземельные владения. Этим путем особенно часто стали поселяться поляки у западной литовской границы по соседству с Польшей, где большею частью пребывали польские короли, когда приезжали в Литву. Но еще больший наплыв поляков литовское княжество испытывало во времена военные, когда по условиям союза между обоими государствами военные силы их должны были соединяться. Тогда Литва бывала запружена поляками. Весь народ чувствовал тогда на себе их тягость. Жители литовского княжества сильно были недовольны этим и старались выжить поляков. Иногда они решались одни вести войну или даже заключать невыгодный мир, чтобы только избавиться от польских войск. Что же касается до частных поселений поляков, то не раз литовцы выживали их очень энергично. В памятниках сохранилось несколько настойчивых требований, чтобы ляхи не селились в литовском княжестве, при чем они уклонялись от государственных обязанностей и по отношению в Литве, и по отношению к Польше.

Довольно верным выражением тогдашней жизни литовского княжества служит литовский статут, т. е. два первые его издания, сделанные до люблинской унии, издания 1529 и 1566 гг. В законодательстве этом, в котором сначала (в 1 статуте) уравнивались по суду только два сословия, – высшее сословие и духовенство, равный суд постепенно распространялся на низшее дворянство и горожан, старавшихся однако охранять и свои особые права, – магдебургские, где они были. Вместе с тем в статутах более и более выдвигаются права на выборный суд и на свободное распоряжение имуществами, над которыми тяготело ленное право литовских государей.

При таком направлении литовских статутов, соответствовавшем тогдашнему стремлению литовцев к независимости, мало могло быть речи об ограждении прав низших сословий. Тем не менее в литовских статутах мы находим не мало постановлений в этом отношении, свидетельствующих о существовании в Литве старых русских начал жизни и даже явно напоминающих нашу древнюю русскую Правду. Статуты дают право не только отчичу, но даже невольнику спасаться от неволи или закрепощения и находить свободу в городах; ограничивают право отыскивания беглого отчича только десятью годами (в Польше тогда уже не было никакого для этого срока); ограждают, подобно русской Правде редакции Владимира Мономаха, от обращения наймита в раба, и – драгоценная особенность – узаконяют конный суд, составлявший точную копию так называемого извода (расследования преступления по живым следам) русской Правды. И этот остаток древней русской старины был так силен и явно полезен, что он прошел даже в позднейшие, польские редакции литовского статута, и заявлял свою жизнь в некоторых местах Белоруссии даже в начале XVIII века! Наконец, еще яснее и несомненнее свидетельствует о русской силе в литовском княжестве то, что оба статута и даже третий писаны на русском языке и узаконяют употребление в судах русского языка.

Весь этот отдельный строй литовского княжества стал подвергаться разрушению со времени люблинской унии или слития литовского княжества с польским королевством. Литовское княжество было теперь совершенно открыто полякам и польскому влиянию.

Сеймы сделались общими и постоянно бывали в Польше. Представители Литвы смешивались с представителями Полыни. Сила и большинство голосов, как сейчас увидим, непременно должны были оказываться на стороне польской, по всем вопросам, живо затрагивавшим различные интересы обоих народов.

Состав чинов при короле тоже смешивался. Оставались особые литовские чиновные титулы; но это не значило, что они должны были даваться только литвинам. На них имели теперь совершенно равное право и поляки. Этим путем должности литовские мало по малу переходили в руки поляков. Король и сеймы, вследствие этого, подпадали большему и большему влиянию польскому. В этом отношении смешение всего литовского с польским вырабатывалось самым нечувствительным и быстрым образом, потому что в верхней среде литовской давно уже закладывалось начало польской жизни путем латинства и даже протестантства. Литовская аристократия сохраняла из литовской жизни только воспоминания и притязания на власть, будучи на деле совершенно польскою.

Несколько больше сохранялось низшее литовское дворянство. По люблинскому акту в него имели меньший доступ польские люди путем официальным. Низшие чиновники должны были быть из местных жителей. Полякам делались доступными эти места не иначе, как если они поселялись в литовском княжестве, как частные люди, сживались с туземцами. Тогда уже они выдвигались на чиновную лестницу. Но этот медленный процесс ополячения значительно ускорялся дарованием литовскому дворянству польского шляхетства. Желая сделаться польскою шляхтою, литовское дворянство сближалось с польскою шляхтою, училось у нее новым своим правам, при чем естественно попадавшие в нее польские, шляхтичи получали особенное значение руководителей. Само собою разумеется, что это руководство должно было парализировать народные стремления литовской шляхты. Оно портило ее безвозвратно, делало притязательною, раздражительною и еще более бессильною перед своею аристократией, для уравнения с которой ей недоставало ни преданий польской шляхты, ни даже материальной обеспеченности последней.

Городское сословие испытало еще большую силу польского влияния. Туземное, родное мещанство с твердыми правами было немыслимо по польским понятиям. Большинство городов было собственностью аристократии, которая чем больше полячилась, тем больше превращала мещан в хлопов. Города же большие, королевские, государственные подвергались стеснениям своих прав, наполнялись немцами, особенно жидами. Туземное мещанство осуждено было на историческое вымирание. В литовском княжестве, подобно как в Польше, приготовлялась бездна между шляхетством и хлопством, между полноправностью и безправностью. Мещанство своим падением должно было открыть эту бездну.

С ослаблением туземного мещанства неизбежно ухудшалось положение крестьян литовского княжества. Им запирался единственный выход из земледельческого сословия в другие. Но вместе с тем на них налегло историческое, строго выработанное польское хлопство. Никакие права крестьянства, никакие обычаи не могли иметь значения по польским понятиям. Хлоп – безусловный раб пана. Чем больше набиралось в литовском княжестве поляков, чем больше полячилось литовское дворянство, тем больше эти понятия вкоренялись и тем тяжелее становилось положение крестьянина в литовском княжестве. Тяжесть эта особенно увеличивалась от того, что господами становились иноплеменники, или свои, отрекавшиеся от своего родного. Паны были поляки, хлоп – русский или литвин. Все русское и литовское делалось низким, позорным. Вырабатывалось национальное хлопство и прибавлялось к обыкновенному хлопству. Мало того, паны, по отношению к русским хлопам, были другой веры. Латинство становилось в западной России панскою верою, православие и уния – хлопскою.

Таким образом, польские люди, польское влияние со времени люблинской унии захватывали западную Россию со всех сторон. Но так как захватывали они большею частью очень отличных от них людей и очень отличные начала жизни, то неизбежно должна была возникнуть борьба между пришлыми и туземными людьми, между пришлыми и туземными элементами. Нам уже отчасти понятны обстоятельства, очень неблагоприятные для западной России в этой неизбежной борьбе. Мы знаем, что страна постоянно была в опасности от прусских рыцарей, которые грозили ей конечным истреблением и ее народности, и ее веры, и ее государственности. Необходимость выставить против этой опасности сильную государственность и благоприятно сложившиеся обстоятельства для развития ее на востоке, в областях русских, увлекли литовское княжество на широкий путь государственного развития; по на этом пути оно встретило новую опасность – со стороны московского княжества, которое чаще и чаще обнаруживало намерение отнять у Литвы русские области. Среди этой двойной борьбы, литовское княжество постоянно находилось в политическом отчаянии, которое, как очевидно, отнимало у него бодрость для борьбы третьей – с Польшей, борьбы с друзьями, объявлявшими на каждом шагу любовь и на каждом шагу устроившими гибель всему туземному в западной России. Борьба эта была незаметна, но очень трудна. Многочисленнейшее польское шляхетство выступало тут против гораздо меньшего по числу западно-русского дворянства, и при том обманчиво увлеченного призрачными благами польской шляхетской свободы. Само собою разумеется, что успех в такой неравной борьбе не легко мог достаться западной России. Мы ничего не говорим здесь о превосходстве польской цивилизации перед западно-русскою, потому что, если отбросить то, что принесла Польше реформация через протестантов, то разница в этом случае между Польшей и западной Россией, для того времени, окажется совершенно ничтожною.

Не смотря однако на все преимущества Польши в предстоящей борьбе с нею западной России, очень вероятно и даже едва ли можно в том сомневаться, борьба между ними тянулась бы очень долго, очень нерешительно, и, по всей вероятности до наших дней Польша не успела бы достигнуть в западной России явного перевеса над местными силами, если бы посторонняя сила не приняла участия в сказанной борьбе. Этою постороннею, изменившею всю дальнейшую историю западной России, силою было иезуитство.

Чтобы видеть великое значение иезуитства в истории западной России, необходимо ознакомиться с этим загадочным латинским учреждением. Иезуитство представляют обыкновенно случайным, временным явлением в латинской церкви. Мы думаем, что такое мнение крайне ошибочно. Иезуитство составляет самое логическое, неизбежное развитие латинской системы веры. Оно вытекает из того же смешения небесного с земным для целей веры, о котором мы уже говорили, излагая историю прусского и ливонского орденов. Допустив раз, что для достижения целей веры необходимо употреблять не только духовные, но и мирские, земные средства и Силы, допустив раз этот принцип в главенстве папы, духовного и мирского владыки, латинство поневоле принуждено развивать его, принуждено расширять теорию мирской поддержки веры. Таким образом, в латинстве являлись, как совершенно естественное и неизбежное развитие основной теории, употребление оружия при распространении веры, крестовые походы для защиты интересов папы. Отсюда далее выработалась мысль, что могут быть в латинстве постоянные материальные силы, постоянное насилие, чем и были духовно-рыцарские ордена и инквизиция. Но что делать, если нельзя иметь открытой земной силы для поддержания латинства, если нельзя ни предпринять крестовых походов, ни иметь духовно-рыцарских орденов, ни инквизиции? Что делать, если земная власть паны падает? Усвоение правила, что можно смешивать небесные и земные средства для целей веры, привычка пользоваться земными средствами в деле веры ведут неизбежно к тому, чтобы, вместо открытой мирской силы, употреблять тайные мирские средства, т. е. козни, коварство, обман. Отсюда правило, выработанное латинством, что цель оправдывает средства, что для святого дела все позволительно. Отсюда-же вышло иезуитство. Все позволительно для целей веры – правило это развито иезуитством в, стройную, широкую теорию. Теория эта развита в то именно время, когда протестантство расшатало папство и лишило его возможности иметь открытую силу для своей защиты. Благочестивая латинская страна, Испания, испробовавшая все средства насилия в деле веры – и кровопролитное обращение к латинству американских язычников, и терзания инквизиции, произвела также и иезуитство. Ему дал начало благочестивый, раненый испанский воин, Игнатий Лойола. Пана после некоторого колебания утвердил орден иезуитов.

Из этого очерка происхождения иезуитства, надеемся, можно видеть, что иезуитство не есть случайное или временное в латинстве явление. Напротив, чем больше слабеет и падает латинство, тем больше должно развиваться иезуитство, потому что в таком случае тем настоятельнее нужда в тайных, хитрых средствах для поддержания латинства, тем большая нужда в развитии теории, что все позволительно для целей веры. Иезуитство есть самое долговечное учреждение в латинстве и способно жить при всех запрещениях его. Нет такой земной силы, нет таких начал жизни, к которым бы оно не примкнуло и не старалось обратить их в свою пользу. Нужно ли поразить общество необыкновенными делами самоотвержения, иезуиты выставят из среды себя подвижников, мучеников. Нужно ли во что бы то ни стало уничтожить вредных им людей, они не задумаются ни перед каким преступлением, если его можно совершить тайно. Пустите их в какую угодно страну, они сумеют действовать. Преобладает ли в стране государственная сила, иезуиты являются проповедниками монархизма, абсолютизма, втираются в правительственную сферу, забирают в свои руки дела. Преобладает ли в народе сила общественная, иезуиты проповедуют свободу, равноправность, основывают общества, издания, приобретают себе сильную партию и точно также утверждают свое господство. Развивается ли крайнее направление сил общественных или личных, подготовляется ли революция: иезуиты подают руку демагогам, тайным обществам. Последняя, по-видимому, невероятная сделка иезуитов с революционерами находит себе неоспоримое подтверждение в последнем польском восстании. Ученики Мадзини и Лойолы действовали здесь решительно за одно и вместе. Многочисленные судебные следствия открывали этот поразительный союз иезуитского латинства и революции.

К этим широким и многообразным делам принаровлена была организация иезуитского ордена. Главный начальник иезуитов – генерал, живущий в Риме. Он избирался иезуитами на всю жизнь, имел безусловную власть, нередко даже соперничал с папою. Под его управлением находились начальники иезуитских провинций, так называемые провинциалы, назначаемые генералом и столь же безусловные правители в своих областях. Ограничение власти провинциалов состояло в том, что каждый имел право следить за их действиями и тайно доносить генералу.

В каждой провинции находились так называемые иезуитские коллегии. Назначением их было воспитывать юношество и проповедовать слово божие – главные личины, под которыми иезуиты скрывают тайные свои цели и дела. Коллегии иезуитские не были ни монастырями, ни светскими училищами, а то и другое вместе. В коллегиях были ученики, и приходящие и постоянно в них жившие. Из тех и других, т. е. из более даровитых и благонадежных, образовывался главный состав иезуитов провинции.

Самую низшую степень иезуитства составляли так называемые новиции. Это были ученики, изъявившие намерение быть в иезуитстве и готовящиеся к этому званию. Они, подобно монастырским послушникам, готовящимся к монашеству, должны были открывать всю душу своим руководителям и кроме того следить друг за другом и доносить обо всем начальству.

После надлежащего искуса, новиции поступали на высшую степень, в так называемые схоластики. Схоластики изучали высшие богословские пауки или занимались преподаванием наук в училищах. Чтобы они не привязывались к одной какой-либо науке и не сосредоточивали на ней своих сил, им постоянно меняли предметы занятий.

Далее следовали коадъюторы, которые были двух родов: или схоластики, которым поручались более важные занятия, проповедничество, преподавание высших предметов, или люди, поступавшие в иезуитский орден без ученого приготовления и занимавшиеся исполнением разного рода поручений. Последними коадъюторами бывали самые необразованные и тупоумные люди, по отличавшиеся усердием к делу и слепым повиновением. Тупоумие, при этих последних качествах, считалось у иезуитов особенным достоинством. Таким лицам они нередко давали самые секретные поручения.

Высшую степень в иезуитском ордене составляли так называемые профессы. Они занимали все важнейшие должности и исполняли самые секретные дела. На эту степень возводили очень немногих, с соблюдением большой осторожности и таинственности.

Все степени в иезуитском ордене были покрыты таинственностью: никто не знал наверное, кто какую занимает степень; все боялись друг друга, следили и доносили друг на друга. Неожиданное обстоятельство вдруг открывало, что считавшийся на низшей степени получал, например, должность ректора коллегии или какое либо важное назначение вне коллегии, придворного проповедника или т. п. Эта таинственность, без сомнения, была важнейшею приманкой в иезуитство и главнейшею поддержкой энергии в каждом иезуите.

Мы уже говорили, что главными, так сказать на показ, занятиями иезуитов было воспитание юношества и проповедь. К этим занятиям, как очевидно, принаровлено было и сейчас рассказанное нами устройство иезуитского ордена. Но само собою разумеется, что ни проповедь, ни обучение не были целями иезуитства. Это были не более как средства к тому, чтобы безусловно господствовать над умами во имя латинства. Достигнуть этой цели иезуиты старались следующим образом:

Образование у иезуитов основано было на началах схоластики. Вся сущность образования у них заключалась в долговременном занятии молодого человека изучением латинского языка и в упражнении его ума философскими и богословскими формулами. Воспитанник иезуитских училищ приобретал бездну познаний, мало пригодных или вовсе не пригодных в жизни, изощрял свой ум для споров о чем угодно. Он выходил из-под руководства иезуитов с полным убеждением, что прекрасно образован, тогда как на деле не понимал сущности самых простых вещей. Между тем в течение долговременного учения молодых людей, иезуиты присматривались к ним и более способных завлекали в свое общество, а остальных старались приучить к безусловному повиновению себе.

Понятное дело, что чистые, свежие натуры способны были сразу почувствовать тяжесть, неестественность иезуитского образования. Иезуиты понимали эту опасность и принимали против нее следующие меры: иссушая молодые натуры многие годы латинскими фразами, грамматическими правилами в стихах, пустыми словопрениями, они давали выход молодой энергии в своеволии и буйстве по отношению ко всем, кого иезуиты не любили, и прежде всего по отношению к иноверцам. Словом, иезуиты приготовляли полезных себе людей, но тупых и буйных граждан.

Нравственность, внушаемая иезуитами посредством проповедей и особенно посредством частных сношений, проникнута была еще более дурными принципами, чем их научное обучение. Тут иезуиты развертывали шире свою теорию хитростей и коварств для целей латинства. Под служением Богу они понимали служение им. Пожертвования в пользу ордена, услуги ему, с утонченною ловкостью представлялись особенно важными добродетелями. Добродетельными, следовательно, бывали но преимуществу люди богатые, сильные или неразборчивые в средствах. Чтобы привлечь их к себе и держать на своей узде, иезуиты разрешали нередко таким людям самые гнусные пороки, самые вопиющие дела.

Вот люди, которые нахлынули в западную Россию, сразу взяли в свои руки образование и даже вскоре политические дела этой страны. Само собою разумеется, что при их участии разрешение русско-польского вопроса должно было измениться самым сильным образом.

Введение иезуитов в Польшу и Литву. Затруднительное положение иезуитов в Вильне. Средства, употребленные ими для усиления своей власти. Их самоотвержение. Устройство иезуитских училищ. Споры с иноверцами. Падение протестантства. Политическое значение иезуитов при Батории, Их широкий план насчет России. Неудача. Внимание их сосредоточивается на западной России. Значение их при Сигизмунде III. План церковной унии. Историческая подготовка в западной России к унии. Две партии между православными. Ревнители православия, – патроны, братства. Люди, способные на всякие сделки. Борьба между этими партиями. Влияние на эту борьбу протестантства, восточных иерархов и иезуитов. Уния 1596 г.²⁰.

Иезуиты явились в Польше в 1565 году. Их пригласил сюда весьма ученый, но еще более фанатический польский прелат Гозий, архиепископ вармийский и кардинал, отдавшийся интересам латинства с совершенным забвением родины и под конец своей жизни совершенно оставивший Польшу. Но в Польше иезуитам сначала трудно было утвердиться. Польские епископы были на деле более светскими, чем духовными людьми. Они тогда сильно любили свободомыслие и очень мало заботились о нуждах своей церкви. Беззаботность их поддерживалась еще тем, что собственно в Польше главная масса и без их хлопот оставалась верною папе. Иезуитам здесь мало было дела и много опасности обнаружить действительные свои намерения.

Совсем другое положение ожидало их в литовском княжестве. Латинство в этой стране, как мы знаем, расшатывалось в конец, Оставшиеся латинские власти литовские были в большом страхе и недоумении, что делать, что предпринять? Главным представителем литовского латинства был виленский епископ Валериан Протасевич, человек усердный к вере, но недалекий. Виленская капитула несколько раз напоминала ему позаботиться о спасении латинства, принять действительные меры против ереси. Гозий посоветовал Протасевичу призвать в Вильну иезуитов. Протасевич немедленно воспользовался этим советом. Несколько иезуитов приглашены были поселиться в Вильне.

Литовские протестанты хорошо уже тогда знали иезуитов. Одна весть о предполагаемом поселении их в Вильне взволновала нелатинское народонаселение города. Протестанты-аристократы задумали выставить против иезуитов войско и не допустить их до Вильны. Протасевич узнал об этом, собрал верных латинян, составил тоже войско и под прикрытием его ввел в город опытных борцов латинства и поселил их при костеле св. Иоанна, где они немедленно занялись устройством училища. Это было в 1569 г., в год люблинского слития литовского княжества с Польшей.

Не завидное было положение иезуитов в Вильне в первые годы. Протестанты сторожили их на каждом шагу. Даже латинская виленская капитула делала им неприятности. В следующем году распространилось в Литве страшное моровое поветрие, во время которого, казалось, невозможно было и думать о пропаганде латинства. Но па деле из этого мора иезуиты извлекли такую пользу, какой, конечно, не предполагал ни один иноверец в Литве. Они нескольких из среды себя, как бы на развод иезуитства в будущем, отправили в безопасное место, а остальные должны были принести себя в жертву во имя латинства. Из Вильни бежали все, кто мог. Латинское духовенство не отставало от других. Некому было ухаживать за больными; некому было хоронить умерших. Оставшиеся иезуиты взялись за то и за другое, ухаживали за больными, хоронили умерших с полным самоотвержением. Трое из них и сделались жертвою морового поветрия. Когда зараза прекратилась и уцелевшие от нее стали возвращаться назад, а вместе с ними и сбереженные иезуиты, то, само собою разумеется, все с благоговением смотрели на новых латинских подвижников. Это и нужно было иезуитам. С удвоенною энергией занялись они теперь устройством своего училища, в которое тем охотнее родители стали отдавать детей, что иезуиты не требовали платы за учение, а ограничивались добровольною благодарностью. Новая школа быстро стала приобретать известность. И молодежь, и родители находили в ней небывалые, привлекательные особенности. По праздникам иезуиты устраивали в своей школе религиозные, театральные представления и, что особенно поражало народ и далеко расходилось по окрестностям, учреждали уличные театральные, религиозные процессии, в которых ученики изображали пророков, апостолов, ангелов в соответственных костюмах, восхищавших и актеров, и зрителей. Предметом всех этих представлений была истина латинства и нечестие ереси. Иноверцам при этих представлениях чаще и чаще давались чувствовать оскорбления, но иезуиты, готовили им новые удары. Они объявляли диспуты и приглашали на них иноверцев. Так как многие протестанты отличались высокою ученостью, то некоторые из них сначала принимали этот вызов, вступали с иезуитами в прение и поражали их своими доводами. Но на деле выигрывали иезуиты. Они не вступали в прение без того, чтобы не устроить заблаговременно победы себе и поражения иноверцам. Друзья иезуитов, их школьники делали всяческие неприятности иноверцам, сопровождали их речи насмешками и нередко заканчивали спор кулачным боем. Иноверцы перестали являться на диспуты. Тогда иезуиты заменили их своими оппонентами, которые, конечно, всегда были поражаемы теми, кого иезуиты назначали для защиты латинства. Ересь признавалась неправою, и еретики опять чувствовали это на площадях и улицах при встрече с толпою иезуитских школьников и их друзей. Сильное одушевление латиняне получали, кроме диспутов и процессий, еще от иезуитских проповедей, направленных к той же цели, т. е. к возбуждению в народе фанатизма и страсти защищать веру кулаками. На этом поприще приобрели особенно громкую известность Скарга и Варшевицкий, – иезуитские прозелиты из польского народа. Первый даже назван польским Златоустом и до такой степени забыл в иезуитстве принципы польской жизни, что проповедовал необходимость самой безусловной власти в управлении. Проповедовал еще этот, извращенный иезуитами, даровитый славянин, что и вера и наука могут преуспевать только на латинском или на греческом языке, а что на русском языке никогда не будет ни наук, ни академий?!

Это была, так сказать, демократическая сторона деятельности иезуитов. Аристократическая была более утонченною и незаметною. Иезуиты с особенною заботливостью привлекали к себе знатную молодежь, втирались в аристократические дома в качестве учителей, духовников, и приобретали латинству аристократические души, а себе разного рода приношения, пожертвования, увеличивавшие их материальное положение. Эта часть иезуитской деятельности покрыта тайной, мало известна. Видна она собственно в результатах. Через несколько лет после введения иезуитов в Вильну протестантство быстро начало падать. В латинство стали возвращаться люди, бывшие сильными поборниками протестантства и имевшие по своему положению большое значение. Так обращены были иезуитами в латинство: сыновья Ради вилла Черного, и один из них, Георгий, поступил даже в монашество; далее обращены: Лев Сапега, Иван Ходкевич, Иван Чарторыйский, Самуил Сангушко, Януш Заславский; из православия: Януш Острожский, Анна Острожская, жена Ивана Ходкевича, и другие.

Все эти победы иезуиты одержали общественным, по тогдашнему, путем, без содействия правительственного, которого они никак не могли добиться при Сигизмунде-Августе, а также и в короткое время правления его преемника Генриха Валуа, хотя Генрих попал на польский престол при содействии иезуитов.

Политическое значение в литовско-польском государстве иезуиты приобрели при следующем короле, Стефане Батории, который был совершенно равнодушен к вере, до такой степени, что при своем избрании успокаивал поляков, подозревавших его в ереси, тем, что он готов быть такой веры, какая им угодна, но он поддерживал иезуитов по политическим видам. Батории сразу понял, что польское государство состоит из разнородных, не легко примиримых элементов. Найти объединяющее для него средство стала для Батория очень важною задачею, особенно потому, что он был человек с широкими планами. Ему трудно было удовольствоваться обыкновенным положением, погрузиться в одни обыденные дела. Широкая задача наметилась в его жизни, еще когда он был седьмиградским князем, – это борьба с турками. Борьбою этою занят был тогда и папа. Ее легче всего и можно было начать во имя латинства. Иезуиты оказывались самым пригодным орудием к возбуждению латинских сил и объединению их для борьбы с турками. Поэтому Баторий сразу обнаружил расположение к иезуитам, обласкал их, содействовал им в распространении их училищ, даже возвел их виленское училище на степень академии, не смотря на упорное сопротивление литовских государственных людей. Но еще с большею заботливостью направлял Баторий иезуитов на восток своих владений, в западную Россию. Известно, что он вел войну с Иоанном IV и успешно отнимал у него области. В минуты блистательных успехов, планы Батория расширялись очень далеко. Он думал завоевать все московское государство, и тогда пол-Европы двинуть против турок. Чтобы упрочить за собою завоеваемые области и сделать их пригодными для такой цели, Баторий полагал, что лучше всего утвердить в них иезуитов. С этою мыслью он, как только отнимал от России область, так тотчас же вводил в нее иезуитов. Колонизация эта делалась, конечно, с явным нарушением прав православной церкви. Так, отняв завоеванный Иоанном IV Полоцк, Баторий отдал иезуитам большую часть полоцких церквей с их пожалованиями, не смотря на то, что все полоцкое дворянство восставало против этой неправды и доказывало, что церковные пожалования сделаны его предками в пользу православия, в котором и оно (тогдашнее дворянство полоцкой области) хочет оставаться. Даже иезуиты стали увлекаться широкими планами Батория. Из Рима был прислан один из опытнейших иезуитов, Антоний Поссевин, который, в качестве папского легата, находился при Баторий для советов и вошел в большую с ним дружбу.

Иоанн IV находился в крайнем затруднении, которое еще более увеличивал неистовым своим тиранством внутри государства. Но и в этом политическом и нравственном падении он сохранял еще способность, по крайней мере, в области хитростей, спорить с Баторием и действительно переспорил его и самих иезуитов. Он пригласил папу быть посредником между ним и Баторием, обещал воевать турок вместе с папой и подавал надежду устроить соединение церквей. Папа и иезуиты увлекались и полагали, что план Иоанна надежнее и полезнее для латинства, чем план Батория. Поссевин, хотя и коварно, стал хлопотать о прекращении войны, о заключении мира, в чем действительно и успел. Но когда дошло дело до совещаний с Иоанном о соединении церквей, то оказалось, что Иоанн обманул папу. Он довольствовался миром с Баторием, а о соединении церквей и не думал. Иезуиты, ознакомившись поближе с русскими делами во время переговоров о мире, убедились, что действительно уния в московском государстве дело не легкое, но за то тем большее внимание обратили они теперь на западную Россию. В этой стране они находили возможным водворить унию, и она, по их соображениям, способна была повести со временем к подчинению папе и всей русской церкви. Эти соображения высказал тот же иезуит Антоний Поссевин в своей переписке с папой.

Баторий разделял новые иезуитские планы на счет западной России; но к концу своей жизни, он значительно был разочарован в иезуитах. Ему стало ясно, что они не укрепляют государственного единства, а только плодят смуты. Известно, что после заключения мира с Иоанном, Баторий сильно сдерживал их пропаганду по поводу нового календаря, которым они воспользовались, чтобы возмутить спокойствие православных жителей западной России. План унии иезуиты осуществили уже при преемнике Батория, Сигизмунде III, шведском королевиче, который был ими воспитан и возведен на польский престол.

Церковная уния в литовско-польском государстве, как и политическая люблинская уния, давно подготовлялась. В этом государстве встретились и долго жили вместе две выработавшиеся и резко различные цивилизации – православная и латинская, имевшие каждая большое число последователей. Неизбежным последствием этой встречи должна была быть борьба между ними и рядом с борьбой – сильная сделка между различными началами. Образовалась незаметно, постепенно партия ревнителей православной веры, способная все принести в жертву дорогим убеждениям, и рядом с нею – партия людей, утомившихся религиозною борьбой, способных ради житейских выгод на всякие сделки с латинством.

Первая роль выпала на долю лучших представителей духовенства и лучших людей из высшего сословия, а затем среднего сословия и, наконец, простого народа, когда его прямо затронули. Так как правительственная власть в литовско-польском государстве была латинская, и православие не могло надежно опереться на ее содействие, то заботы о православной церкви естественно сосредоточивались в православном западно-русском обществе. Сильные православные люди взяли в свои руки интересы церкви и благоустроили их, чему много способствовали те широкие гражданские права, которыми они пользовались. Они обеспечивали материальное благосостояние церквей, доставляли удобства к свободному исповеданию веры, защищали церковь от насилий. Эти покровители православной церкви в западной России получили особое название, назывались патронами. В городах патронство сосредоточивалось не в одних руках, а в руках целых групп. Магдебургское управление городов и существование в них ремесленных цехов давали возможность организоваться общественной заботливости о церкви, и она организовалась в так называемых церковных братствах. Далее, к городам примыкали села, и если была возможность, то поселяне приписывались к городским братствам, или сами устрояли их у себя. Наконец, всякий, где бы он ни был, мог оказывать усердие к церкви, где желал, и вписываться в то или в другое братство.

Таким образом, являлась целая организация ревнителей веры, которые соединялись одни с другими общею верою и общим усердием и как частные лица, и как целые общины, и действовали заодно.

Братская организация была самою благодетельною для церкви, поэтому к ней примыкали все лучшие люди в западной России. Белое духовенство, которое в православии всегда и везде стоит в уровень с обществом и с ним двигается, также примкнуло к братствам. Вне братств стояли высшие члены его и, странно сказать, вне братств оказалось большинство высшей иерархии. Последнее странное явление, впрочем, произвели обстоятельства, не имевшие ничего общего с церковными канонами. Высшая иерархия в западной России исторически подвергалась порче. Так как назначение членов ее значительно зависело от иноверного – польского правительства, то попятно, что истинно достойные люди редко могли проникать в нее, а назначались большею частью люди, бесполезные или даже вредные для церкви. Чем больше развивался в Польше фанатизм против православия, тем чаще злые люди попадали в высшую западно-русскую иерархию, как более способные уронить и подорвать православие. С другой стороны, архиерейство в западной России било своего рода магнатство. Архиереи владели имениями, иногда замками, имели много людей. Много было у них забот и много удобств. Церковными делами им не легко было заниматься, а жить приятно – было очень легко и удобно. Многие из них поэтому жестоко портились и дозволяли себе позорную жизнь. Протестантство в свою очередь тоже производило на них дурное влияние. Протестантская проповедь о браке духовенства побудила некоторых из архиереев завести себе законных и незаконных жен. Скандалы в данном случае доходили до крайности. Злые люди часто с намерением увеличивали их. Так, например, луцкий епископ Терлецкий призван был в суд по обвинению в изнасиловании девицы и должен был защищаться против самых щекотливых подробностей. Впрочем, и без злых людей пороки высшей западно-русской иерархии не могли не делать смут. Чем больше развивались братства, чем больше вырабатывался идеал религиозного служения и сознавалась необходимость нравственного совершенства, тем невыносимее становилось безобразие высшей иерархии. Протестантство подействовало и в этом случае на православных, только в обратном отношении в сравнение с тем, как оно действовало на епископов, т. е. оно действовало тут в хорошем смысле. Православные поняли хорошую сторону стремлений протестантов к образованию; подобно им учились, изучали источники веры, переводили творения отцов, издавали книги. Этою деятельностью, как известно, особенно прославился князь Конст. Конст. Острожский, у которого в Остроге было целое ученое общество. Оно издало не мало книг в защиту православной веры, издало не мало богослужебных книг, и – особенно важное дело этого ученого общества и его покровителя, князя Острожского – это издание в 1581 г. славянской библии. Многие подражали этой благотворительной деятельности и нередко с таким усердием, которое поражало современников. Например: родственник князя Курбского, князь Оболенский, не смотря на то, что был женат и имел детей, решился оставить семью, поехал за границу, изучал богословские науки и возвратился на родину с богатыми сведениями, как корабль, наполненный драгоценными товарами, по свидетельству современников.

При таком направлении западно-русского православного общества, все важнейшие интересы церкви больше и больше сосредоточивались в кругу светских людей и белого духовенства. Высшая, монашеская иерархия находилась в уединенном и очень незавидном положении. Борьба между этими двумя силами неизбежно должна была возникнуть. В восьмидесятых годах XVI столетия в пей приняли деятельное участие восточные патриархи. Восточные патриархи в те времена подвергались большим поборам со стороны турок, часто страдали и очень нуждались в деньгах. Для удовлетворения этих нужд они предпринимали путешествие в Россию. Благочестивое настроение западной России и ее церковные нужды побуждали их заезжать и в эту страну. Так, в небольшой промежуток времени сюда приезжали два патриарха – в 1586 г. антиохийский патриарх Иоаким, 1589 г. константинопольский Иеремия II, имевший высшую власть над западно-русскою церковью. Им предстояло разобрать дела этой церкви и стать на ту или другую сторону, – на сторону патронов и братств, или на сторону высшей иерархии. Церковные каноны и польза побудили их стать на первую сторону, как на такую, у которой была правота дела. Высшая иерархия подверглась сильным обличениям. Первый член ее, митрополит Онисифор должен был оставить кафедру. На место его возведен был минский архимандрит Михаил Рагоза, преданный, по-видимому патронам и братствам, хотя перед посвящением он уже возбуждал сомнения в патриархе Иеремии. Важнейшие братства утверждены патриаршею властью и им дано право даже наблюдать за высшею иерархией и подвергать ее суду на соборах. Очевидное дело, что благочестивая ревность западно-русских мирян зашла далеко. Западно-русские иерархи, каковы бы они ни были, не могли не прийти в негодование от таких новых порядков. Братства между тем ревностно взялись за свои дела, благоустроили церкви, издавали книги, заводили училища, посылали на соборы своих членов, обличали злоупотребления и пороки высшей иерархии и сообщали обо всем константинопольскому патриарху. Положение западно-русских иерархов, особенно дурных, а такими были почти все они, стало невыносимым.

Иезуиты не могли не воспользоваться такими благоприятными для них обстоятельствами. Они вошли в сношения с одним из западно-русских архиереев, луцким епископом Кириллом Терлецким, больше других подвергшимся неприятностям от константинопольского патриарха и более других энергичным. Под предлогом болезни, Терлецкий часто ездил в Польшу, и последствием этих поездок был план унии, к которому в 1592 году уже пристало несколько епископов. В 1593 году возведен на брестскую епископию новый деятель унии, сенатор Поцей, несколько раз менявший веру и в добавок очень разорившийся, человек очень крупного ума и сильной воли. Он немедленно стал действовать вместе с Терлецким. Общими усилиями они, не без обмана, склонили на свою сторону остальных епископов, притянули почти насильно слабохарактерного митрополита Михаила, составили в 1595 г. грамоту на унию, и Терлецкий и Поцей повезли ее в Рим к папе.

Большею частью все эти дела делались тайно. Православные узнавали только результаты, которые не легко было уничтожить. Всеобщее раздражение, желание низвергнуть всех недостойных епископов были ответом со стороны западно-русских православных на унию, предпринимаемую высшею иерархиею. Князь Острожский предполагал собрать войско на случай насильного введения унии. Во многих городах западной России готово было вспыхнуть восстание. Епископы, задумавшие унию, были в отчаянии; двое из них: Гедеон львовский и Михаил перемышльский поняли обман, отпали от унии и возвратились на сторону православных. Митрополит Михаил сильно колебался между той и другой стороной. Смутилось и польское правительство, оказывавшее ревностное содействие епископам, и с большим страхом согласилось на духовный собор в 1596 г. для окончательного решения вопроса об унии. Вопрос этот разрешился однако без всякого кровопролития. Православные, не смотря на свою многочисленность, не захотели употребить насилие. Они остались верны тем высоким нравственным принципам, которые управляли ими во всех их делах на пользу церкви. Латиняне, прибывшие на собор в качестве депутатов от латинства и правительства, и их братья униаты епископы, с несколькими из низшей иерархии, тоже остались верны своим принципам, – посредством обмана, тайно, без всяких совещаний с православными, приняли унию и объявили ее поконченною. Этим же путем они следовали и тогда, когда взялись распространять унию, прибавляя к обману и интригам самые разнообразные насилия.

Религиозная пропаганда, которой люблинская уния открыла широкие ворота, имела громадное значение в истории западной России. Все виды польского влияния в этой стране, начиная с самого первого соединения Литвы с Польшей, касались собственно верхних слоев литовского княжества, проходя мимо народа. Народ поэтому мало заявлял себя во все время союза с Польшей, от Ягайлы до люблинской унии. Люблинская уния открыла в западную Россию доступ польским людям. Народ западной России сильно ощутил их присутствие. Польское влияние проникало теперь не в отвлеченных формах, и не через местное дворянство, а переносилось живыми и чисто польскими людьми, которые давали его чувствовать во всех своих действиях. Впрочем, при польских воззрениях на хлопа, и теперь сохранялось еще большое расстояние между паном и хлопом, дававшее возможность хлопу уберегать в своей жизни многое неприкосновенным. Латинская пропаганда и особенно церковная уния заняли собою и это расстояние. Ксендзы не совестились заглядывать в жизнь и в душу хлопа. Они принялись разрушать весь исторический строй его быта. Теперь западно-русский хлоп явно видел и ощущал всею душой соединение его родины с Польшей. Ему нельзя было оставаться безучастным к этому событию. Он должен был выступить необходимо на сцену исторической деятельности, потому что приносились в жертву Польше не только его гражданские, но и религиозные интересы, а все, что было у него на верху, в образованном сословии, все это шло к измене историческому, родному быту и к усвоению польского и латинского быта. Потому-то после люблинской унии, особенно когда развилась религиозная латинская пропаганда, мы видим, что народ западно-русский выше и выше приподнимает голову, ищет выражения для своих сил и стремлений. История западной России получает с тех пор по преимуществу народное направление. При этом направлении она неизбежно должна была исполниться разного рода насилий, как это всегда бывает, когда вступает в борьбу простой народ, оставленный своими естественными руководителями из образованного сословия. Западно-русская история после люблинской унии обогатилась насилиями еще от того, что, благодаря иезуитской теории, сигнал к насилиям дан был сверху, и чем дальше, тем больше становился обыкновенным в обществе и возвещал народу новые страдания. Ужасы казацких смут – на половину народные, западно-русские, на половину польские, иезуитские. Привели они, как известно, к несчастным последствиям как для Польши, так и для западно-русского парода. Погибло польское государство, но потерпел и западно-русский народ. Он потерял все родное, верхнее сословие, остался в уединенном, беспомощном положении. Бедственный этот результат вырабатывался, впрочем, медленно, постепенно. Долгое еще время один верхний слой за другим выдвигал последние свои силы на защиту родного, и один за другим погибал, чем дальше, тем больше вызывая на поприще исторической деятельности первобытные, народные силы. Историей этих напряжений верхних западно-русских сил и постепенного выхода сил народных мы и будем заниматься на следующих чтениях.

Попытки к защите западно-русской самобытности со стороны западнорусской аристократии. Соединение православных и протестантов для общей борьбы с иезуитством. Неудачи. Характеристика западно-русского дворянства в начале XVII столетия в сочинении Фринос. Усилия западно-русского мещанства к защите своей самобытности. Бедственное положение мещанства. Изображение этого бедствия в прошении жителей западной России, по поводу гонений, к польскому сенату, 1623 г. Дело народное Переходит в руки народа. Западно-русское козачество. Его история. Борьба козачества с азиатским миром. Значение днепровского козачества для западно-русского народа. Влияние на него польского правительства. Организация козачества. Порча начал днепровского казачества²¹.

В заключении прошедшего чтения высказана была нами мысль, что с подрывом протестантства и православия в западной России начинается история простого народа. Высшее западно-русское сословие падало, ополячивалось, народное дело переходило в руки народа. Само собою разумеется, в истории нельзя обозначить рубежа, где кончилось одно направление и началось другое. Оба направления некоторое время существовали совместно, – одно доживало свою жизнь, другое начинало. Об этом-то периоде времени в западно-русской жизни мы и будем говорить в настоящий раз, – будем показывать, как высшие западно-русские сословия истощали последние свои силы в борьбе с латинством и полонизмом, и как поднимались на смену им чисто народные силы, во главе которых стало западно-русское казачество.

Чтобы лучше понять нам этот поворот в исторической западно-русской жизни, мы должны возвратиться несколько назад и снова посмотреть на общее положение западной России во второй половине XVI столетия.

Люблинская уния, как мы уже говорили, открыла настеж двери западной России перед Польшей. Поляки нахлынули в нее, как хмара, по выражению приведенной нами малороссийской песни. Все особенности западной России и Польши встретились теперь прямо, столкнулись. В те времена религиозного оживления, столкновение всех особенностей между западной Россией и Полыней вылилось, как бы воплотилось в религиозном столкновении, в религиозной борьбе. Православные западной России выражали народные ее стремления. Поляки под знаменем латинства стремились к полонизации страны. Поэтому-то иезуитство было в то время самым логичным явлением или последствием люблинской унии, и в его борьбе с протестантами и православными даже невольно для иезуитов достигались цели Польши. Неудивительно, что при такой обстановке иезуиты, в самом скором времени, достигли невероятного могущества и нанесли западно-русским началам жизни самое жестокое поражение.

Мы видели, что уже при Батории иезуиты стали в западной России на твердую ногу. Но все еще они тогда приобретали более общественное, чем государственное значение. После же Батория им представилась возможность достигать своих целей не только общественными, но и чисто-государственными, правительственными путями. После Батория вступил на литовско-польский престол (1587 г.) Сигизмунд III, потомок по женской линии рода Ягайлы, шведский королевич, о котором мы уже упоминали. Иезуиты, можно сказать, выкачали в люльке, вынянчили этого Сигизмунда. Поэтому, как только он вступил на престол, то немедленно иезуиты окружили его со всех сторон. Они были его духовниками, проповедниками, секретарями. За этими явными иезуитами мало по малу стали подходить к престолу и окружать его иезуиты тайные, – миряне и вообще ревностные латиняне, т. е. друзья иезуитов. Они начали занимать придворные, государственные должности, оттесняя более и более иноверцев, так называемых диссидентов, т. е. протестантов и православных. В сенате образовалось большинство и потом решительное преобладание латинян. Направление умов на сеймах двигалось чаще и чаще по указаниям иезуитов.

Вот, с какими врагами и при каких обстоятельствах пришлось защищать самобытные особенности западной России – православным и протестантам высшего сословия, под знаменем веры. Общая опасность естественно сближала и соединяла тех и других, – православных и протестантов. Так еще в 1570 г. протестанты составляли в Вильне и Сандомире съезды между собою для примирения разных своих сект и на это дело приглашали православных, от которых действительно были депутаты. Примирение, как естественно, не могло выработаться. Слишком различны были принципы желавших мириться, и слишком воспламенены были их страсти. Иезуиты обратили в насмешку все это шумное дело диссидентов, распуская через печать, что по вопросам о вере там могла быт только драка, что собственно мирные беседы между пасторами происходили о том, по чем овес, как дороги яйца и т. и.

Более успеха обещала другая попытка диссидентов против латинства, в 1572 году. Тогда умер Сигизмунд Август. Избирали нового короля. Диссиденты составили так называемую конфедерацию и потребовали, чтобы признаны были в государстве их права, чтобы из-за веры никто не был устраняем от прав и выгод в литовско-польском государстве. Постановление этой конфедерации было принято поляками из опасения смут; присягали исполнять его и Генрих и Баторий и даже Сигизмунд III, по уже в первые годы после этой конфедерации латиняне насмехались над ней, объявляли ее недействительной, противной их совести. Со стороны поляков-латинян это было совершенно последовательно. И папа, и латинское духовенство Польши всегда отвергали постановления этой конфедерации и протестовали против нее, потому что латинская церковь, вопреки уверениям многих поляков, никогда не признавала и теперь не признает свободы совести. Диссидентам приходилось принимать новые меры. На брестском соборе 1596 года, по делу унии, протестанты старались действовать вместе с православными, собрались на этот собор во множестве, предложили православным один обширный протестантский дом для совещаний и участвовали в этих совещаниях с православными мирянами особо от православного духовенства, составлявшего духовный собор. Но и от этой меры не было пользы, а напротив вышел вред. Изменившие православию епископы заключили с латинянами унию, не обращая внимания на православный собор, и стали еще укорять православных за то, что они, не желая соединиться с латинянами, которых вера немногим отличается от их веры, соединяются с еретиками-лютеранами, кальвинистами. Мало того, перед собором разнеслись слухи, что православные с протестантами собирают военную силу. Польское правительство, как мы уже упоминали, сильно встревожилось, не дозволило составить народный собор по делу унии, дозволило приезжать на собор только духовным, так что появление на нем мирян-православных и протестантов делалось противозаконным и все их действии и требования по этому поводу могли быть не уважены, как действительно и сделало польское правительство. Иезуиты между тем с новыми союзниками-униатами налегли с новою силою на протестантов и православных. Тем и другим необходимо было собирать вновь свои силы и придумывать еще новые меры к защите. Они придумали, по-видимому, самую решительную меру.

В 1599 г. протестанты и православные составили съезд в Вильне. Сотни тех и других собрались на этот съезд. Члены съезда открыто высказались, что не могут дольше терпеть вопиющих нарушений своих прав и спокойствия, и открыто же заявили, что будут бороться с латинянами на жизнь, на смерть. Борьбу они обдумали таким образом: каждый сильный православный или протестант должен на всех путях жизни защищать всякого страждущего-православного или протестанта, по первому требованию или известию. Для большего успеха и удобства в этом деле, виленский съезд выбрал так называемых провизоров или блюстителей, к которым могли обращаться все гонимые и которые в своем кругу принимали всех их под свою защиту.

Но члены виленского съезда пошли дальше, чем следовало. Они задумали еще примирить, соединить православие и протестантство. Составлены были проекты этого дела. Пошли недоумения, раздоры. Православная иерархия отказалась от всякого участия в подобном деле. Не подписались и многие протестанты. Латиняне и униаты подняли страшный шум; посыпались новые обвинения на православных в единомыслии с еретиками, Виленский съезд не принес ожидаемого добра.

Последняя попытка высшего западно-русского общества к защите своей родины от латинского господства была следующая. Иезуитское преобладание в государстве давно не нравилось многим и в самой Польше, и еще в девяностых годах XVI столетия король должен был открыто защищаться на сеймах и принимать меры против восстания. В 1607 году такое восстание поднял Зебжидовский. Им руководили побуждения, которые не могли быть общими. Зебжидовский был предан австрийской династии и хотел ее видеть на польском престоле; но целей этих он не выставлял, а восставал против Сигизмунда, как против нарушителя народных прав. Поэтому предприятие его сначала встретило большое сочувствие. Шестьдесят тысяч шляхты подписались на конфедерацию Зебжидовского; Сигизмунд объявлен низложенным с престола и провозглашено междуцарствие. Друзья однако помогли Сигизмунду выпутаться из беды. С небольшим войском он поразил конфедератов, расстроенных уже и до того разоблачением действительных целей Зебжидовского.

В числе этих конфедератов было много шляхты и магнатов западной России. Для них особенно было чувствительно поражение. Пропадало их вековое дело, – дело народное, и неудивительно, что пропадало. Православные западно-русские, соединяясь с протестантами, уже ослабляли этим свое русское, православное значение. Теперь же они соединялись еще с поляками. Интерес родной, интерес народа сглаживался, исчезал, – выступал более и более интерес шляхетства. Сливалось шляхетство западно-русское с шляхетством польским и находило себе смерть, воображая, что поддерживает жизнь. Эту смерть превосходно изображает автор знаменитого сочинения „Фринос“ (1610) Мелетий Смотрицкий. Он оплакивает от лица православной церкви погибель в латинстве лучших родов западно-русских; но в этом религиозном плаче ясно слышится плач родины о погибели этих людей в полонизме. Вот замечательное место этого плача:

„Где теперь тот неоцененный камень, который я, говорит Смотрицкий от имени западно-русской церкви, носила вместе с другими бриллиантами на моей голове, в венце, как солнце среди звезд, – где теперь дом князей Острожских, который превосходил всех ярким блеском своей древней (православной) веры? Где и другие также неоцененные камни моего венца, славные роды русских князей, мои сапфиры и алмазы: князья Слуцкие, Заславские, Збаражские, Вишневецкие, Сангушки, Чарторыйские, Пронские, Рожинские, Соломерецкие, Головчицкие, Коширские, Массальские, Горские, Соколинские, Лукомские, Пузыны и другие без числа? Где вместе с ними и другие роды, – древние, именитые, сильные роды славного по всему миру силою и могуществом народа русского: Ходкевичи, Глебовичи, Кишки, Сапеги, Дорогостайские, Воины, Воловичи, Зеновичи, Пацы, Халецкие, Тышкевичи, Корсаки, Хребтовичи, Тризны, Горностаи, Бокеи, Мышковские, Гурки, Семашки, Гулевичи, Ярмолинские, Челненские, Калиновские, Кирдеи, Заборовские, Мелешки, Боговитыны, Павловичи, Сосновские, Скумины, Поцеи и другие?.. Вы, злые люди, (своею изменою) обнажили меня от этой дорогой моей ризы и теперь насмехаетесь над немощным моим телом, из которого однако вы все вышли. Но помните: проклят всяк, открывающий наготу своей матери! Прокляты будете и вы все, насмехающиеся над моей наготой, радующиеся ей. Настанет время, что все вы будете стыдиться своих действий“.

Когда пала западно-русская аристократия, народное западно-русское дело перешло под защиту среднего сословия, – городского, мещанского и еще больше, чем у аристократии, сосредоточилось в вопросе о вере. Замечательно, что необходимость этой передачи забот о церкви раньше всех понял и серьезно ей содействовал первейший из западно-русских вельмож и первейший защитник православия, князь Константин Константинович Острожский, этот всеми признаваемый столп западно-русского православия, но можно также сказать, – последний западно-русский дуб, кругом которого падали другие русские дубы и у которого даже самого, как мы видели, быстро увядали и засыхали в полонизме и латинстве его собственные молодые ветви, – родные дети.

Нам уже известно положение западно-русских городов. Русские люди в них были сильны прежде всего своей численностью, затем своим магдебургским устройством, дававшим им возможность сгруппировать свои силы и действовать за одно. Но еще более были сильны западно-русские мещане своим непосредственным отношением к защищаемому делу. Как люди простые, они всецело отдавались защите своей веры. Их не легко было сдвинуть с этого пути. Притом, будучи близкими к пароду по своей жизни, по своему образу мыслей и чувств, они постоянно оживлялись и обновлялись чисто – народными началами, стремлениями. Подле их городских братств формировались везде и примыкали к ним братства сельские. Наконец, мещане находили очень важную опору в остатках высшего своего сословия, неизменивших своему народу. Некоторые из этих последних, не смотря ни на какие затруднения, исполняли постановления Виленского съезда, были действительными попечителями над западно-русским народом, страдавшим от полонизма и латинства, действительно защищали его в разнообразных случаях жизни, между которыми особенную важность имел следующий. Как люди благородного (шляхетского) сословия, они имели право быть депутатами на сеймах. Благодаря участию этих людей, бедствия и нужды народа часто заявляемы были на сеймах, к крайнему изумлению и негодованию польской латинской шляхты, не хотевшей знать прав ни мещанства, ни хлопства. Теперь борьба между латинскою Польшей и православною западною Русью естественно должна была сделаться упорнее, жесточе. Укажем на несколько фактов, характеризующих эту борьбу.

Скромными своими усилиями, малыми в отдельности, но великими в целости, мещане-братчики, на многочисленных пунктах западной России, заменили своими трудами прежние труды своей аристократии на пользу своего народа. Их училища, их издания книг, их сношения между собой служили неодолимою поддержкою народного оживления, народного западно-русского духа. Важнейшим средоточием всей этой деятельности была Вильна. Здесь в троицком монастыре, где теперь семинария, был центр виленского братства. На него-то латиняне и униаты направили с особенною ревностью свои удары. В 1608 г. они решились уничтожит этот центр, взяли троицкий монастырь на унию. Весь город встревожился по этому поводу. Наполнилась народом монастырская ограда. Православные не позволили себе оскорбить чиновника, передававшего монастырь униатам; но об этом деле сейчас же заговорили их верные покровители на сейме и подготовили суд над униатами. Обрадованные таким оборотом дела, виленские православные открыто праздновали успех православия, совершали процессии, собирались торжественно изгнать из своего братского центра ненавистного им униатского архимандрита Рутского. Но торжество это было не продолжительно. С большими военными силами прибыл в Вильну (1609 г.) сам король Сигизмунд, направлявшийся тогда в Россию, чтобы завоевать ее. Православные обвинены были в мятеже, в оскорблении величества, многие из них подверглись суду. Большая часть церквей обращена в унию. Православные мещане задавлены были жестоко. Не лучше было положение и протестантских мещан. Решительное поражение нанесено им при следующем обстоятельстве. Кто-то выстрелил в один латинский костел. Разошлась молва, что это сделал протестант. Иезуиты, вместе с своими школьниками, двинулись на протестантскую кирху, разрушили ее, рассыпались по городу, оскорбляя и поражая всякого иноверца. Еще хуже было положение мещан как православных, так и протестантов в провинциальных городах. Их исключали из цехов, запрещали заниматься торговлей, даже жить в городе. Где было русское братское училище, там редко когда ученики возвращались из училища домой с неповрежденными лицами. На них нападали и били иезуитские школьники, которые не давали житья и никакому иноверцу, так что иноверцы даже объезжали обыкновенно на далекое расстояние иезуитские школы. Смутные времена в России, постоянные переходы поляков через западную Россию по пути в Москву, давали огромную силу всему польскому и латинскому и страшно давили все русское, православное. Везде стало изнемогать и падать и западно-русское мещанство, и тем тяжелее и безотраднее было положение его и всех православных, что с самого начала унии было только два православных архиерея – оба в галицкой области, а с 1607 года один, наконец с 1610 года ни одного. Вот описание положения русских людей из прошения к польскому сейму в 1623 году от имени всех русских западной России: „В Белоруссии, в Орше и Могилеве владыка полоцкий (Иосафат Кунцевич) запечатал церкви и уже пять лет держит их так. В Полоцке и Витебске мы не можем иметь для богослужения ни церкви, ни дома. Мещане тамошние в воскресные и праздничные дни, чтобы не оставаться без богослужения, выходят за город в поле и совершают его, да и то без священника, потому что не дозволено иметь священника ни в городе, ни вблизи города. Бедный народ, не желая оставить веры, в которой родился, и предаться другой, возит детей для крещения дальше, чем за десять миль (около ста верст), при чем многие дети умирают без крещения от дальности и неудобности пути. Точно также далеко должны ездить вступающие в брак. Много уже есть таких, что во всю жизнь не могли сподобиться ни исповеди, ни причастия и отходят на тот свет без христианского напутствия. Но что всего хуже, что составляет варварство и зверство выше вероятия, в том же белорусском Полоцке, тот же отступник владыка полоцкий (Кунцевич), чтобы досадить тамошним мещанам, приказал вырыть недавно похороненные подле церкви христианские тела умерших и бросить на съедение собакам, как какую падаль. О нечестие! О невыносимая неволя! И подобные беззакония и притеснения, подобную неволю, хуже турецкой неволи, терпим по всем воеводствам и поветам мы, русский народ, не сделавший ничего дурного ни против его величества, ни против отечества. Двадцать восемь уже лет терпим мы эти гонения. Двадцать восемь лет, каждый сейм говорим об них, плачем, умоляем о милосердии, справедливости и не можем получить их... Ничто не причиняет так скоро ослабления и падения государств, говорил король Баторий, как насилие, преследование веры. Дай Бог, чтобы далеко было от нас исполнение этого королевского проведения!“ Ниже мы увидим, что это предсказание было высказано тогда же польскому правительству уже как прямая угроза и что оно начало исполняться при содействии малороссийских Козаков, которые более и более выступали, как выразители народных сил и народных стремлений западной России.

Считаем необходимым изложить в кратком виде историю образования казачества, прежде чем станем излагать его дела на защиту родины от польской и латинской гибели.

Козачество развивалось не в одной западной России. Козачество формировалось и в восточной России на Дону, на Урале, в Сибири. У южных славян мы также видим общины, совершенно похожие на наше козачество. Так, вся Черногория справедливо может быть названа козачеством. Еще недавно в Сербии и Болгарии, на границах с Турцией, тоже бывали козацкие группы, известные под именем ускоков. Эти одинаковые явления в разных местах дают возможность определить общие причины, вызывавшие козачество, и главные его начала. Козачество везде являлось для защиты родины и для борьбы с азиатским миром крайними мерами, когда обыкновенные, государственные средства оказывались недостаточными. Те же самые обстоятельства, вызвали и приднепровское козачество.

Вся нынешняя южная Россия была безлюдною, необозримою пустыней, которая еще дальше подвинулась на север со времени татарского нашествия. Азиатские варвары по временам проходили ее до северных краев и опустошали их, уводили народ. Против них нужна была постоянная защита, постоянное охранение пограничных жителей. Можно думать, что такая защита формировалась еще во времена Даниила галицкого; но особенно сильно стала она образовываться в XV столетии. В конце XIV века татарский мир, как мы уже упоминали, стал распадаться на части. Одна часть его подвинулась на юго-запад от Волги и упрочила свое средоточие в Крыму, т. е. она придвинулась к западной России и стала чаще и чаще беспокоить ее. В это-то особенно время стало образовываться приднепровское козачество. Сильное в малороссийском племени общинное устройство давало возможность легко и скоро составлять самобытные, независимые военные общины, которые выступали против неприятеля. Этому помогала также малочисленность в Малороссии людей высшего сословия, для которого жизнь была здесь очень неудобна. Не многие, жившие здесь дворянские роды, поневоле сближались с пародом, проникались его стремлениями, и становились во главе козацких отрядов в качестве их гетманов. Такими гетманами одновременно бывали в разных местах Малороссии Вишневецкие, Корецкие, Конецпольские, Рожинские. В XVI столетии, когда крымское царство очень усилилось, все козацкие группы стали сливаться и народные начала получили решительный перевес. Гетманы чаще и чаще являлись по избранию народа и власть их больше и больше обнимала все козачество. Тогда козачество само, независимо предпринимало военные дела. Снаряжались экспедиции, которые громили Крым, заходили на азиатские берега Турции, осмеливались появляться даже в окрестностях Константинополя. Смелая борьба козачества с азиатским миром отвечала вполне народным требованиям западной России, но она чаще и чаще противоречила государственным интересам Полыни. Днепровские козаки считались подданными польского государства. Их дела в Крыму и в Турции не раз грозили накликать на Польшу татарско-турецкую войну. Польское правительство должно было принимать меры к обузданию воинственности козаков, требовать, чтобы они без его ведома не предпринимали военных экспедиций в Крым и в Турцию. Стеснения эти сильно парализировали козачество. Они содействовали тому, что козачество мало по малу стало терять из виду главную историческую свою задачу – борьбу с азиатским миром, и готовилось превратиться в ремесленных борцов для всякого дела. Впрочем, важнейшая деморализация козачества шла собственно с другой стороны. Козачество было непримиримо с польскою теорией шляхетства и хлопства, и раньше или позже должно было обратить на себя внимание поляков и вызвать с их стороны все средства к его подавлению.

Козачество не было хлопством. Козаки постоянно сражались рядом с польским шляхетным войском и часто превосходили его своими подвигами. Но Козачество не было и не могло быть признано шляхетством. Козачество постоянно наполнялось из простого западно-русского народа, который тем более возвышал в своих понятиях козачество и тем более стремился к нему, чем более касалась его польская теория хлопства. Польша очутилась в необходимости – как-нибудь определить положение козачества, поставить его в границы, приладить к своей теории шляхетства и хлопства. Поляки еще при Батории поняли явную опасность для Польши от козачества и постарались наложить на него польскую организацию, которая, под благовидным предлогом, поражала козачество в самых коренных его началах. Они стали давать козакам право избирать гетманов, но утверждать их должен был король. Затем, они назначили козакам определенное жалованье, но для этого козаки должны быть приведены в известность и должны быть в определенном числе (6 т.). Это значило, что козаками будут управлять лица, более или менее отвечающие требованиям правительства, и главное, что затрудняется доступ в козачество хлопству. Козачество отрывалось от народа и как бы приближалось к шляхетству. Козаки сначала не поняли последствий этой ловкой, но пагубной меры. Ближайшим последствием ее была новая деморализация козачества. Составлялись особые, независимые группы Козаков, и действовали каждая по своему. Начала, цели козачества спутывались больше и больше.

Организация козачества в 1590 г. Ее последствия в связи с церковною унией. Вопрос козацкий отсрочивается волнениями шляхты в Польше и самозванческими смутами в России. Крайняя порча начал козачества во время этих смут. Пробуждение народного сознания в козаках. Конашевич Сагайдачный. Поворот в политических стремлениях Козаков. Хотинская битва. Бедствия западно-русского народа. Кунцевич – выразитель латино-польского фанатизма; его смерть. Народный призыв Козаков. Гонение православных. Лишение Козаков всех прав. Их волнения и поражения. Смерть Сигизмунда III. Расположенность Владислава IV к казакам. Противодействия поляков и новые меры против Козаков в 1635 г. Новые бунты. Меры сейма 1637. Крайне бедственное положение Малороссии. Появление Хмельницкого²².

Первым последствием спутанности козацких начал, о которых мы говорили в предыдущем чтении, было то, что они чаще и чаще стали превращаться просто в кулачных борцов, ремесленников борьбы и нападать без разбору на своих и на чужих. Документы XVI столетия наполнены жалобами на их беспрерывные разбойничьи нападения, грабежи и убийства. Польское правительство решилось принять новые меры против этого зла, но приняло такие меры, которые не могли не увеличить его. В 1590 г. оно постановило: поставить Козаков в зависимость от польского главнокомандующего, коронного гетмана, без воли которого они не должны ничего предпринимать; исключить в хлопство всех не реестровых Козаков, но и реестровых обложить данью в пользу панов. Это значило уничтожить историческую задачу Козаков,– борьбу с азиатцами, порвать их связь с народом и, что составляло самую тяжелую новость, взять их из непосредственной власти короля, утверждавшего прежде свободно избранного гетмана, и подчинить их, в лице польского гетмана, польской шляхте. Эти тяжелые и необдуманные меры повели к следующим последствиям. Не желавшие выйти из козачества и многие из реестровых Козаков нашли себе такой выход из тяжелого положения, который расширялся по мере новых стеснений и поставил вскоре Польшу на край гибели.

Давно уже (в том же однако XVI ст.) из украинского козачества стала выделяться особая группа и утвердилась на Днепре, за порогами его, в так называемой Сечи. Тут образовалась особая община людей, посвящавших себя добровольно исключительной борьбе с азиатским миром, или порвавших все связи с польским государством и искавших себе здесь спасения. Они образовали новую отрасль украинского козачества, так называемую запорожскую Сечь. Сюда-то устремились все козаки, которые не могли вынести нового порядка, установленного в 1590 г., и особенно все нежелавшие быть хлопами. Они свободно, независимо избирали гетманов, составляли отряды для нападения на татар, турок, а также и для нападения на поляков. В девяностых годах XVI столетия давали полякам знать о Сечи вожди: Косинский, Лобода, Наливайко, которые выступили теперь еще с новым знаменем, не только с знаменем гражданской русской независимости, но и с знаменем независимости религиозной против ново-возникшей теперь унии. Поляки встревожились и стали жестоко расправляться с новыми козацкими силами. Вопрос козацкий готовился приблизиться к разрешению, но его отсрочили посторонние обстоятельства, отвлекшие внимание поляков в другие стороны.

В девяностых же годах XVI столетия начались известные уже нам волнения шляхты против Сигизмунда III, волнения, которые продолжались и в начале XVII столетия. Затем начались в России самозванческие смуты, которые, как известно, заняли поляков еще больше. Поляки теперь мало обращали внимания на своеволия Козаков, напротив, готовы были терпеть их, только бы козаки шли вместе с ними в Россию.

Многие козаки имели бестактность увлечься общим потоком и обнаружить крайнее извращение своих исторических задач. Они вместе с поляками пошли в восточную Россию, вместе с ними разрушали ее государственность и вместе с ними терзали русский народ. К чести однако западно-русского народа, явились в этой стране люди, которые показали истинное понимание дел, именно, понимание того, что в восточной и западной России народ один, что этим половинам одного и того же народа не следует враждовать, а нужно думать об общем их враге – Польше, поляках. Такое народное понимание дел вышло из лучшего тогда по чистоте сил пункта братской деятельности, из Вильны. Когда Сигизмунд III шел к Смоленску в 1609 году, подвергая на пути православных преследованию за противодействие унии, то Виленские мещане-братчики послали в Смоленск предостережение, чтобы русские знали, чего ожидать от польского короля, который хочет властвовать и в восточной России; а когда Сигизмунд подошел к Смоленску и требовал сдачи, то поляки увидели на стенах крепости и некоторых мещан западно-русских. Под влиянием этих-то известий и этих людей, жители Смоленска объявили полякам, что скорее сами зарежут своих жен и детей и все погибнут, чем сдадутся полякам. Мало по малу и козаки стали проникаться теми же светлыми взглядами, которые высказаны лучшими западно-русскими людьми. Опустошая Россию вместе с поляками, терзая вместе с ними русских, козаки невольно приходили к сознанию, что опустошают и терзают родное. Народное единство сказывалось невольно и заговаривало о себе среди самых страшных неистовств. Но козаки вместе с тем приходили и к другому убеждению, которое должно было коренным образом изменить их политическое направление. Они видели, что родное русское, православное страдает и на востоке и на западе России от одного и того же врага: латинской Польши, от поляков-латинян.

Оба эти убеждения ясно сказались и решительно изменили политику Козаков, как только московское государство начало оправляться от самозванческих смут. Двигателем этого нового направления Козаков был замечательный человек своего времени, до сих пор не оцененный в истории Малороссии, Конашевич-Сагайдачный, свободно избранный козацкий гетман, управлявший обеими частями козачества: украинскою и запорожскою, и имевший такое значение, что поляки не осмеливались не признавать его гетманства.

Когда в 1618–19 г. Владислав, сын Сигизмунда, после неудачного похода в Россию, принужден был заключить с нею мир, то козаки, бывшие тоже в этом походе, заключили особую мировую, или лучше сказать, дружбу с русскими восточной России. Мало того, они торжественно сознались в своем грехе, что воевали против русских, и приняли разрешение от этого греха от бывшего тогда в России иерусалимского патриарха Феофана. Под влиянием этого нового направления и под руководством Конашевича-Сагайдачного, козаки стали ближе и ближе становиться к чисто-народным интересам западной России, яснее и яснее определять свои отношения к Польше. При их содействии и под их охраною в 1620 году восстановлена в западнорусской церкви тем же патриархом Феофаном высшая иерархия, без которой народ изнемогал в борьбе за веру и которая сильно подняла его не только религиозный, но и народный дух. Рукоположены были: в сан митрополита западно-русской церкви Иов Борецкий и пять епископов для западно-русских епископий, в том числе рукоположен был в сан полоцкого архиепископа Мелетий Смотрицкий. Вместе с тем в политике козацкой произошел следующий переворот. Уяснив себе, что Россия им родная страна, а Польша враг, козаки изменили свои старые исторические отношения к азиатскому миру, к татарам и туркам. Те и другие, представлялись им теперь друзьями в сравнении с Польшей. По свидетельству польских писателей, козаки вступали теперь в дружеские отношения к тем и другим на погибель Польши. Явился союзник козакам и на противоположной стороне по отношению к Крыму и Турции, шведский король Густав Адольф, с которым враждовал польский король Сигизмунд III, и как с соперником по делам шведского государства, и как с главою протестантов. Козаки имели дружеские сношения и с этим врагом Польши. Против Польши теперь легко мог образоваться союз Швеции, России и Турции (Россия тогда тоже готовилась воевать Польшу), и в этом союзе западно-русские козаки могли занять первую роль, от которой зависело бы быть или не быть Польше... Этот страшный кризис приблизился к Польше в 1621 г. и разрешение его действительно зависело от козаков.

Против Польши выступил один из указанных врагов, самый страшный и сильный тогда, турецкий султан Осман II, при котором Турция имела огромное могущество. Польша собрала свои силы, но главная ее надежда в этой борьбе была на западно-русский народ, на Козаков. Русские западной России очень хорошо понимали, что судьба Польши теперь в их руках и решились прямо высказать ей это, как бы в последний раз вразумляя ее добрым словом. Когда в 1620 г. на сейме обсуждалась предстоявшая война с турками, то посол волынской земли, Лаврентий Древинский говорил между прочим: „В таковом нашем противу главного врага святого креста предприятии смело могу сказать, что ваше королевское величество едва ли не большую часть ратников потребуете от народа греко-российского исповедания, – того народа, который, если еще не удовлетворен пребудет в своих нуждах и прошениях, то как может в защиту вашей державы преградою грудь свою представить? Как может усилие свое употребить к доставлению внешнего мира, внутреннего в доме своем покоя не имея? С какою искренностью, мужеством, ревностью начнет угашать своею кровью горящие стены своего отечества, внутреннего пламени пылающих домашних стен, угашаемого не видя? Кто ж, о Боже живый! явственно сего не видит, сколь великие притеснения и несносные огорчения сей древний российский народ в рассуждении благочестия своего претерпевает?.. И так, заключает Древинский, милосердия ради божия, именем всея братии нашея всенижайше прошу ваше королевское величество сжалиться в обиде не нашей, но божией... В противном случае (что да отвратит Бог), если совершенное успокоение на сейме и уврачевание толь тяжких язв не последует, то принужденных себя увидим с пророком возопить: суди ми Боже, и рассуди прю мою!“ Сагайдчный, как бы в подтверждение слов Древинского, с своей стороны, объявил полякам, что козаки не иначе примут участие в турецкой войне, как если польское правительство признает новопоставленную православную иерархию и остановит гонение западно-русского народа. Король дал на это согласие, по всему видно, устное. Козаки стали рядом с поляками. Польша при содействии их одержала знаменитую победу над турками в 1621 году под Хотином, так называемую хотинскую победу.

Поляки жестоко отплатили за эту помощь. Они вспомнили теперь всю опасность, какою грозили им козаки, и обратили все свои силы на то, чтобы сдавить их. Начали они дело, впрочем, не прямо с Козаков, а вообще с русского народа. Посыпались на него с их стороны укоры в измене отечеству, в готовности предаться туркам. Укоры и преследования обрушились больше всего па главный тогда центр православия, на виленское братство, которое несомненно имело большое влияние на образ действий гетмана Конашевича и в особенности на восстановление высшей православной иерархии. Православных преследовали в судах, на улице, в домах; запрещали иметь с ними какие-бы то ни было сношения, даже говорить с ними; в братский монастырь св. Духа – новое средоточие виленского братства после отнятия у него троицкого монастыря – бросали камни из пращей и головешки. Было это в самую страстную седьмицу. Преследования эти были до крайности жестоки и невыносимы. „Вы, как огонь пожирающий, накинулись на нас, говорили потом православные латинянам; вы повернули нам всю душу и переполнили ее горечью. Мы думали, что наступает последний день мира и страшный суд“.

Особенно видным и неутомимым представителем латино-польского фанатизма был в то время полоцкий униатский епископ Иосафат Кунцевич, неистовствовавший в Белоруссии. Жестокости его вывели из терпения русских и они его убили в Витебске в 1623 г. На разбирательстве этого злодеяния обнаружилось одно явление, которое быстро потом развилось и потрясло все основы польского государства. Жители Витебска, замышляя убить Кунцевича, вошли в тайные сношения с козаками и условились, чтобы, как только будет убит Кунцевич, козаки подняли восстание и вступили в Белоруссию. В белорусской стране, бедной населением, разбросанным на огромном пространстве, заговор этот не удался. Козаки не успели двинуться, правосудие поразило виновных в убийстве. Но мысль о призыве Козаков к защите народного дела упала на жизненную почву и тем быстрее созревала, что это дело выпало из рук аристократии и подвергалось теперь той же участи в изнеможенных, дрожащих руках мещанства.

Событие витебское, в котором были замешаны и козаки, повело к очень важным последствиям. Латиняне-поляки и папа призывали всех к преследованию русских. Польское правительство нашло теперь удобный случай употребить решительные меры против Козаков. Оно лишило их всех прав и снова подчинило управлению коронного гетмана. Козаки стали сильно волноваться. Запорожская Сечь выставляла, одного за другим, вождей, как например, Тараса, Павлюка, которые сокрушали польскую власть на Украине и жестоко расправлялись с папами, жидами и ксендзами. Польша посылала против них войско. Завязывалась упорная борьба. Успех чаще всего бывал на стороне поляков, тогда еще очень воинственных. Но Польша не могла окончательно расправиться с козаками. Ее отвлекала шведская война в 1626–9 г. Борьба возобновилась с большею решительностью в 1631–2 г., между тем же Павлюком и гетманом Конецпольским. Но опять неожиданное событие отсрочило ее. В 1632 году умер Сигизмунд III, старый иезуит-греховодник, 45 лет томивший русский народ западной России. Поляки занялись избранием нового короля, козаки лелеяли надежды на лучшее будущее. Избран был на польский престол сын Сигизмунда, Владислав, под именем IV-го.

Владислав имел много времени и случаев присмотреться к началам правления отца и оценить их. Он видел непомерное господство крайней латинской, иезуитской партии и получил к ней сильное нерасположение, тем более, что она вносила в литовско-польское государство иноземное влияние, разрушавшее все древние основы жизни, не только западно-русской но и польской. Владислав задумал ослабить латинскую, иезуитскую партию и опереться на туземные силы польские и западно-русские. Но в Польше он увидел на этом пути самые грустные и неодолимые препятствия. Вместе с латинским, иезуитским господством, в Польше развилось необычайно своеволие, разнузданность шляхты, которая с поразительною ненасытностью благами свободы и еще с более поразительным неразумием старалась, как можно более, ограничить власть и средства короля. Для молодого, даровитого и воинственного Владислава такое положение было невыносимо. Он задумал усилить свою власть. Твердую опору для подобного дела он видел в западно-русском народе. Исторические обстоятельства поставили его в необходимость узнать ближе русский народ. До его слуха с самой ранней юности доходили вопли этого народа, страдавшего от неистовых преследований за веру и народность. Он был избран на московский престол и лишился его, благодаря тому же фанатическому отношению Польши к русскому народу. Он не мог не вникнуть в положение, в свойства этого народа, не мог не понять, что русский народ имеет на своей стороне правоту дела, и, что особенно было важно для Владислава, что этот народ, несмотря на все разрушительные влияния Польши, твердо хранит в себе начала монархизма, следовательно, может служить для Владислава самою надежною опорою в его борьбе с шляхтою за права власти. Представители западно-русского народа – козаки выступали тут перед Владиславом сами собою на первый план.

Козаки знакомы были с образом мыслей Владислава. Еще на избирательный сейм они послали своих депутатов и потребовали не только восстановления своих прав, но, неслыханное до тех пор требование, требовали, чтобы их допустили к избранию короля, т. е. желали стать рядом с польскою шляхтою. Владислав, не сомневавшийся в своем избрании, смело поддерживал желание русских, ласкал Козаков. Для православных вообще по делам веры он действительно и сделал много, – добился значительных льгот. Признано законным существование киевской православной митрополии, на кафедру которой тогда же возведен был знаменитый Петр Могила, основатель киевской академии; дано право быть еще четырем православным епархиям: львовской, перемышльской, луцкой и на место полоцкой учреждена епархия могилевская; возвращены также православным некоторые монастыри и приходские церкви, и всем гражданам государства вменено в обязанность жить в мире и из-за различия по вере не нарушать прав друг друга; дозволен даже свободный переход как из православия в унию, так и из унии в православие. Не смотря на протесты со стороны униатского, латинского духовенства и папы, король утвердил их. Но для Козаков Владислав не мог сделать ничего.

Поляки поняли еще яснее, чем прежде, опасность от козачества и накинулись на него с большим еще озлоблением. Козацкие депутаты устранены были от избрания короля, и на счет их прав даны самые сомнительные обещания. Действительный взгляд поляков и действительные их намерения но отношению к козакам обнаружились на ближайшем сейме в 1635 г. Постановлено вновь и как можно строже подчинить Козаков коронному гетману. Но так как это значило усилить запорожскую Сечь и вызвать на себя оттуда новую силу, то решились употребить новую меру против этого несокрушимого гнезда Козаков. Постановили построить подле Сечи (немного выше) крепость Кодак. Крепость эта должна была нанести смертельный удар запорожскому козачеству и всему западнорусскому делу. Она запирала Козаков в Сечи, удерживала их экспедиции в сторону Польши, в Крым, в Турцию, словом, держала Сечь в осадном положении во всякое время. Само собою разумеется, козаки смотрели на эту крепость с самыми враждебными чувствами и немедленно же стали бунтоваться и громить ее. Но теперь было время, весьма неблагоприятное для Козаков. Польша, спокойная от внешних врагов и оживленная избранием нового короля, могла двинуть против них большие и бодрые силы. Силы эти действительно двинулись, козаки жестоко поражены были гетманом Потоцким в самой Сечи. Успех этот вызвал новую и еще более тяжелую меру против Козаков. По определению сейма 1637 г., они подчинены новой власти – сеймовым комиссарам. Мера эта имела следующий смысл. Когда козаки сами избирали себе гетмана, они зависели прямо от короля, а Польши как бы не знали. Подчинение их коронному (польскому) гетману означало ослабление над ними королевской власти и усиление польской шляхетской, от которой значительно зависел коронный гетман. Теперь же, подчиняя Козаков уже не гетману, а сеймовым комиссарам, польская шляхта решительно забирала Козаков в свои руки.

Взрывы отчаянных восстаний, особенно под начальством независимо избранного гетмана Остраницы, были ответом Козаков на эти новые распоряжения. Но сила польская и теперь брала верх. Особенно сильный удар нанес теперь козакам свой человек, предавшийся полякам, князь Иеремия Вишневецкий, о котором народное предание потом гласило, что ему за это нет места на том свете. Вишневецкий жестоко разорил самое гнездо козачества, – Сечь запорожскую.

После этого, перед поляками была открыта и становилась безопасною вся Малороссия. Целые толпы панов и ксендзов устремились сюда и забирали все, что принадлежало даже реестровым козакам. Этим путем явились огромнейшие имения Вишневецких, Потоцких, Конецпольских, Калиновских. Вместе с лишением земли, все козаки обращались в хлопство и подвергались неистовому угнетению. Поляки руководствовались ясно мыслью истребить совершенно козачество. Они задумали даже задержать увеличение малороссийского населения. С этою целью они наложили особую плату за браки и особую поголовную плату за каждого новорожденного мужеского пола. Наконец, безрассуднейшее глумление: чтобы извлекать выгоды из всего и во всем давать чувствовать народу свое фанатическое господство над ним, они отдавали в аренду жидам православные церкви.

Под тяжестью всех этих мер, казалось, истощились все лучшие силы западной России, вся ее надежда на козачество. Но поляки ошиблись в своих расчетах. Малороссийская земля и малороссийские матери были более плодородны, чем думали поляки. Незаметно, как бы случайно, встал один малороссийский человек, который вдруг поднял погибавшее народное дело западной России и всколебал самые основы польского государства. Это был Богдан Хмельницкий, сотник и потом писарь козацкий. Хмельницкий принадлежал к реестровым козакам и владел имением Суботово. Шляхтич Чаплинский, следуя примеру других панов, отнял у Хмельнйцкого Суботово, мало того – похитил у него жену и публично высек его малолетнего сына. Хмельницкий в 1647 г. поехал в Варшаву и на сейме жаловался на Чаплинского. Поляки смеялись над жалобою Хмельнйцкого на похищение жены, и утешали тем, что много есть красавиц на свете, Хмельницкий может выбрать другую жену; что же касается до имения, то и в этом случае объявили, что удовлетворения не может быть. Хмельницкий отправился с жалобой к королю, с которым давно уже был знаком лично. Владислав принял живое участие в положении Хмельнйцкого; но должен был объявить, что сам ничего не в состоянии сделать; при этом он прибавил то, что говорил еще при своем избрании козацким депутатам, что они имеют сабли, им остается самим добиться своих прав. Эту мысль король даже высказал письменно, писал в этом смысле к козацкому полковнику Барабашу. Хмельницкий поехал назад и по пути делился с своими родичами своим горем и советом короля. Мысли Хмельнйцкого быстро облетали области и поднимали дух народа. Поляки обратили внимание на пропаганду Хмельницкого, поймали его и доставили к гетману Потоцкому. Народный вождь очутился на краю гибели. Но не даром он был выдвигаем тяжелою жизнью. Не даром был знаком с иезуитским образованием. Он разыграл перед Потоцким такую невинность, так искренно проливал слезы, что гетман поверил его невинности и даровал ему жизнь. Хмельницкий полетел в Сечь, открыл свою душу остаткам вольного козачества, призвал к спасению родины; но так как силы козацкие были слабы, то Хмельницкий понесся в Крым, чтобы призвать на помощь исторических врагов западной России, татар. Призыв Хмельницкого между тем облетал западную Россию; в Сечь стремились отовсюду козаки; Малороссия подымалась на смертельную борьбу с Польшей.

Первая борьба Хмельницкого с поляками и колебания его после блистательных побед над ними. Движение Хмельницкого внутрь Польши после смерти Владислава и его широкие планы. Движение поляков против Хмельницкого после избрания нового короля. Дело Зборовское и его последствия. Сделки Хмельницкого с поляками. Гайдамаки и Иеремия Вишневецкий. Невозможность выполнить Зборовский трактат. Новая борьба Хмельницкого с поляками. Неудача Козаков. Белоцерковский мир и его тягости. Критические минуты западно-русского дела. Разрешение его по указанию народа. Переселения народа на восточную сторону Днепра в пределы московского государства. Западная Россия признает власть Алексея Михайловича. Война Алексея Михайловича с Польшей из-за России западной. Швеция воюет Польшу. Бедственное положение Польши. Обстоятельства, избавившие ее от погибели и причины неудач Алексея Михайловича. Перемирие с Польшей, смерть Хмельницкого²³.

Мы оставили Хмельницкого в прошедший раз в таком положении: спасшись бегством от поляков, он бежал в Сечь и, после переговоров с верными друзьями, удалился в Крым просить татарской помощи в предстоящей борьбе с Польшей. Крымский хан Ислам-Гирей не легко мог поверить дружбе и надеждам Хмельницкого и решиться на рискованную войну с Польшей. Поэтому он холодно принял Хмельницкого и отказался сам – лично принять участие в его борьбе с Польшей; но согласился дать ему помощь как бы частным образом, дозволил двинуться перекопскому хану Тугай-Бею, который был почти независим от крымского хана. Последний, в случае неудачи, мог отклонить от себя ответственность за его действия. Перекопский хан стал собирать и двигать к Днепру свои войска, а Хмельницкий поспешил в Сечь. В жгучей речи к козакам он выставил необходимость борьбы с Польшей на защиту родины и необходимость воспользоваться татарскою помощью, которая уже готова. Козаки с радостью приняли призыв Хмельпицкого, избрали его своим вождем-гетманом и под его начальством пошли против польских войск, собиравшихся в Украине. Татары шли за ними. В двух знаменитых битвах, при Желтых Водах и под Корсунью, козаки одержали над поляками блистательные победы. Польские отряды уничтожены. Оба гетмана – (главный) Потоцкий и польный (помощник) Калиновский, множество польской знати и простой шляхты взяты были в плен, отданы татарам и отведены в Крым.

Немедленно по всей Украине стали свергать иго польское и отдавались во власть Хмельницкого. Необыкновенный, быстрый успех видимо озадачил Хмельницкого. Он шумно торжествовал свои победы; но долгое время, вопреки неоспоримой его находчивости, не предпринимал никаких дальнейших действий, которые бы упрочили его успех. Нерешительность Хмельницкого была неизбежна. У него не доставало программы дальше. Личную месть он удовлетворил, удовлетворил и народную месть, – наказал и посрамил панов, но что же дальше? Борьбу он начал по совету короля, которому не думал изменять. На этом обрывались планы Хмельницкого. Дальше не предвиделось самостоятельных действий. Нужно было ожидать распоряжений короля или возможности вступить с ним в прямые сношения.

Неожиданное обстоятельство вывело Хмельницкого из этого затруднения и уничтожило его нерешительность. Владислав умер (1648 г.). Поляки занялись избранием нового короля. Руки у Хмельницкого развязались. Он двинулся к пределам Польши, вступил в Галицию, проник в люблинскую область, покоряя себе города, крепости или получая с них окуп. Явно он высказывал мысль, что приближается к месту избрания короля и хочет поддержать избрание Яна Казимира, младшего сына Сигизмундова, к которому козаки более были расположены, чем к старшему Карлу, поддерживаемому значительною, чисто-польскою партией; но на деле у Хмельницкого были другие мысли. У него теперь созревал план широкой независимости западной России. Он уже сносился с посторонними государствами – Молдавией, Россией, Швецией, не говорим о Крыме, сносился, как повелитель страны. Действительно власть его захватывала в пределах Польши все пространство русского племени. Тут все ему принадлежало, если не на деле, то в преданности народа. Хмельницкий сознавал свое могущество, а льстецы еще более его увеличивали в его глазах титулами господина Малороссии, князя Украины и т. п. В порыве гнева Хмельницкий грозил полякам, что загонит их за Вислу, да еще и там изменит их политический быт, восстановит действительную власть короля. Словом, Хмельницкий объявлял разрыв западной России с Полыней и грозил погибелью самой шляхетской Польше, иначе говоря, он объявил тогдашней Польше борьбу на жизнь-на смерть и вызывал на эту борьбу.

Поляки должны были принять этот вызов и приготовляться к нему. Они поторопились избрать нового короля (избрали Яна Казимира), собрали войска и двинулись против Хмельницкого. С войском шел и новый король.

Хмельницкий был в это время в Галиции у Збаража, где, вместе с татарами, бывшими уже под предводительством самого хана, стеснил до последней крайности отряд польского войска, а затем напал у Зборова на пришедшее вместе с королем новое польское войско и стал со всех сторон наносить ему поражение. Гибель поляков и плен короля казались неминуемыми. Но в то самое время, когда оставалось нанести последний удар, Хмельницкий остановил сражение и, явившись к королю, засвидетельствовал ему свое верноподданничество и готовность окончить распрю мирным договором. Заключен был договор в Зборове, по которому козаков должно было быть сорок тысяч. Эти сорок тысяч козаков получали все прежние права и, кроме того, право представительства, которое распространено и на православную западно-русскую иерархию, причем постановлено унию уничтожить, т. е. русский народ и русская вера западной России получали полноправность в польском государстве, становились рядом с польским народом и латинской верою. Но всякому очевидно, что тут, во-первых, сделано отступление от широкой задачи о полной независимости всей западной России, о чем недавно еще так ясно говорил Хмельницкий; во-вторых, вся полноправность, какая давалась западной России Зборовским договором, ограничивалась сорока тысячами козаков. Словом, ни по пространству западной России, ни по числу русских людей не обеспечивалась даже полноправность этой страны, привязываемой снова Зборовским трактатом к Польше.

Что побудило Хмельницкого сделать такой неожиданный, невероятный шаг назад? Отчасти ненадежность татарской дружбы, но главным и решительным образом та страшная широта русско-польской задачи, которую больше и больше раздвигал западно-русский народ одновременно с тем, как Хмельницкий вел правильную войну с Польшей.

В то время, как Хмельницкий собирал, устроял свои войска и водил их в битвы с польскими войсками, на пространстве западной России шла своя, особая, большею частью независимая война русского народа с поляками. Одни хлопы шли к Хмельницкому, другие устрояли свои отряды и под предводительством буйных голов разбивали в пух и прах все польское на русской земле. Степные места Подолии, лесистые и болотистые места Волыни и всей почти Белоруссии очень благоприятствовали таким партизанским шайкам. Их намножилось без числа и не было закоулка, куда бы они не проникали и не истребляли шляхты, ксендзов и жидов. Элементы для хлопской войны поднимались в самой Польше и грозили разрушить гнездо шляхетства. Польские отряды выбивались из сил в борьбе с гайдамаками. Более успешно воевал с ними Иеремия Вишневецкий, заклятый враг козачества и хлопства. Он как бы выработан был историей для этой борьбы. Вишневецкий с высоким образованием и прямотой характера соединял в себе ненасытное зверство. Он целыми тысячами истреблял русский народ, выдумывал затейливые муки, сам присутствовал при них и говорил: „мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают“. Но и жестокие меры Вишневецкого ничего не могли сделать. На место одной истребленной шайки являлась новая; после истребления одного города или деревни, другой город, другая деревня напрашивались на истребление, или истребляли поляков. Рвались все связи, соединявшие Русь с Польшей. Все польское в западной России, что наслаждалось веками и, по-видимому, достигало полного развития, превращалось в груды трупов и развалин.

Эти ужасные явления должны бы были быть в высшей степени поучительны для поляков. Но поляков не вразумлял горький опыт повсеместного разрушения их силы в западной России. По Зборовскому договору они получили право возвратиться почти во все свои старые места и жить по прежнему, т. е. обратить в хлопство всех тех русских, которые вышли из хлопства, кроме сорока тысяч козачества. Но так как все теперь бросили хлопство и большая часть из них делали полякам страшное зло, то пришлось восстановлять старый порядок силою. Паны принялись за это усердно, и когда не доставало у них своей силы, приглашали Хмельпицкого употребить его власть. Народ, понятно, пришел в страшное неистовство против панов и стал негодовать на Хмельницкого. Народ не шел в хлопство и не выходил из козачества. Никакие хитрости панов, дававших льготы, и самого Хмельницкого, произвольно увеличивавшего число козаков, не помогали. Трактат Зборовский нарушался со стороны русских; нарушался и со стороны поляков, не допускавших православную иерархию к представительству. Настояла необходимость разрешить широкую задачу русско-польского вопроса.

Хмельницкий увидел необходимость идти за народом, стал собирать войска, обратился снова к татарам и, когда они отказывались, добился у Турции приказания идти им с козаками на войну против Польши, и начал эту войну. Но счастье отвернулось от козаков. Под Берестечком они понесли страшное поражение. Татары изменили, увлекли с собою даже Хмельницкого. Пропало, казалось, все, что до сих пор было добыто. Хмельницкий возвратился от татар, но ничего уже не мог поправить. Пришлось снова идти на сделку с поляками. Заключили новый трактат под Белою Церковью, еще более невыгодный, чем Зборовский. Об уничтожении унии и представительстве православия не было теперь и помину; полноправность русская ограничена еще больше, – только двадцатью тысячами козаков. Поляки и Хмельницкий взялись выполнять и этот трактат, – принуждали, тиранили народ, но опять неудачно. Народное дело западно-русское было теперь в самом трудном положении. Оказалось, что его думали устроить на удовлетворении незначительного меньшинства. Признанное (реестровое) козачество делалось как бы шляхетством в западнорусском народе. Народ приходил в отчаяние, обнаруживал попытки восстать и против панов, и против Хмельницкого; но сил у него теперь было мало и для одной борьбы с Польшей.

В этом отчаянном положении, из которого, казалось, нельзя было выйти, народ придумал следующий выход. Он в разных местах стал укладывать свои пожитки на возы, запирал избы или предавал их пламени и двинулся к востоку за Днепр, в пределы московского государства, испрашивая здесь – в нынешней курской, полтавской, восточной части екатеринославской, в харьковской губерниях места для поселений. Движение это поднялось не только в ближайших, при-днепровских странах, но по всей Малороссии, даже в западной ее части, на Волыни, еще сильнее, потому что здесь особенно тяжела была жизнь от множества поляков и от близости настоящей Польши. Паны принимали сильные меры против выселений, нагоняли обозы, разбивали их и остатки возвращали назад, но не могли удержать народа от переселения. Возвращенные снова уходили, сходились с новыми обозами, и нередко жестоким боем прокладывали себе дорогу к родной восточной России. Этому-то направлению, этому голосу народа, объявлявшего, что спасение для него – в восточной России, последовал и Хмельницкий...

Он усилил сношения с царем Алексеем Михайловичем, начатые давно. Сперва шел вопрос о переселении в русские области всего малороссийского народа, а затем, как естественно было ожидать, вопрос о присоединении западной России к московскому государству. В 1654 году 8 января составилась в Переяславле (южном – полтавской губернии) всенародная рада и последовало, в присутствии московских послов, торжественное присоединение к московскому государству малой России.

Естественным последствием этого народного акта была война Алексея Михайловича с Польшей. Необходимо было защитить новоприсоединенную страну от поляков, очистить ее от них, словом, упрочить за Россией. В восточной и западной России хорошо понимали великое значение этого дела. Война из-за Малороссии сразу приняла характер войны за всю западную Россию. Сам Алексей Михайлович выступил в поход, что у московских государей случалось очень редко. Русские силы направились в западную Россию двумя сторонами. Главные силы, под главным начальством Алексея Михайловича и под ближайшим Трубецкого, с малым только числом Козаков, двинулись в Белоруссию. Небольшой русский отряд, под начальством Бутурлина, пошел в Малороссию с Хмельницким. Такое распределение сил вполне отвечало местным средствам западной России. Блистательные успехи быстро сопровождали поход Алексея Михайловича в обеих армиях. В Белоруссии города сдавались один за другим. Русская сила обхватывала всю эту страну и достигала последних западных границ белорусского племени, в Вильне, Бродне и за Неманом. С другой стороны, Хмельницкий также успешно двигался к Польше па юго-западе, проник в люблинскую область и тоже дошел до границ малороссийского племени... Словом, вся западная Россия свергала с себя иго польское и восстановляла древнее государственное свое единение с восточной Россией.

Польша была тогда в самом беспомощном положении. В ней поднималось с новою силою народное волнение, – волнение хлопов против шляхты и грозило разрушить самую основу польской исторической жизни. Кроме того, Хмельницкий вошел в сношения с Швецией и побудил шведского короля Карла (X) Густава начать войну с Польшей. Шведы через Лифляндию, Литву и Пруссию проникли в великую Польшу и завоевали ее, оттуда проникли в малую Польшу, взяли Краков, словом, завоевали всю Польшу. Польская шляхта, пораженная успехом шведов, стала приставать к ним. Король оставлен без помощи и бежал в Силезию. Приближалось, по-видимому, неминуемо, полное разрешение русско-польского вопроса, – распадение польского государства на русскую и польскую часть даже с порабощением польской части иноземной власти. Однако этот приговор над Польшей, столь ясно обозначенный тогдашними событиями, не был произнесен в ту пору; он был отсрочен на долгое еще время. Теперь отсрочили его следующие обстоятельства:

Когда Алексей Михайлович завоевал Вильну, то внес в свой титул название – литовский. Поляки воспользовались этим увлечением и развили его дальше. Они стали внушать Алексею Михайловичу, что он может быть государем всей Польши, будет избран поляками после Казимира. Этим самым уже указывалось, что русские должны дурно смотреть на шведов, которые отнимают будущие владения Алексея Михайловича. Этот новый план немедленно был подхвачен историческою злою советницей славян – Австрией. Она явилась в качестве посредницы между Россией и Польшей и окончательно вовлекла Алексея Михайловича в войну с Швецией. Силы русские стали раздробляться, ослабевать. Пошли неудачи, одна за другой. Народ западной России естественно смотрел дурно на такой оборот дел, стал охладевать к велико-руссам; начались недоразумения, ссоры, поводы к чему представлялись на каждом шагу. В те старые времена война была несравненно бедственнее для населения, чем теперь. Тогда от нее часто одинаково страдали как те, которых воевали, так и те, которых защищали. Одно передвижение войска по стране равносильно бывало иногда неурожаю или моровому поветрию. Впрочем, нужно сказать, что тогда же сильно была развита и привычка к подобным бедствиям. Нет сомнения, что народ западной России понимал неизбежность подобных неудобств и не из-за них охладевал к своим восточно-русским братьям. Важнее были те столкновения, которые были неизбежным последствием долговременного исторического разъединения восточной и западной России. Теперь сдвигались и сталкивались все особенности, выработанные отдельною жизнью восточной и западной России. Лучший русский человек того времени, московский боярин, Ордин-Нащокин ясно понимал это затруднение и приглашал своих соотечественников поступать осторожно в западной России, относиться гуманно к западно-русскому населению, снискивать его любовь. Но этот замечательный голос раздавался тогда, как в пустыне. Русские бояре, чиновники того времени, шли как бы намеренно наперекор Ордину-Нащокину и грубо разрушали расположение к себе западной России своим корыстолюбием, стастолюбием и деспотизмом. Сам Ордин-Нащокин невзлюбил козаков и относился к ним враждебно вопреки собственной заявленной программе. Все это производило самые пагубные последствия. Польская шляхта стала поднимать голову и смущать народ своими интригами. В Белоруссии шляхта была особенно сильна и народ особенно слаб. От того здесь чаще всего повторялись неудачи русских.. Города один за другим возвращались под власть Польши. Граница русских завоеваний дальше и дальше отодвигались на восток к Днепру. В 1656 году Алексей Михайлович, смущенный неудачами, согласился на перемирие с Польшей, которое еще больше охладило западно-русский народ. Неудовольствия, ропот стали распространяться и в Малороссии. Хмельницкий, которого одно имя все еще сдерживало развитие печальных народных антипатий, не долго прожил после этих неудач, и не дожил до новых ужасных потрясений, которых сценой сделалась опять Малороссия. Он умер в 1657 г.

Смуты в Малороссии во второй половине XVII и в первой XVIII столетия. Исторические партии в Малороссии. Партия козацкая, проникнутая шляхетско-польскими началами. Представитель ее Выговский. Гадячский договор в 1658 г. Противодействие Выговскому. Приверженцы соединения Малороссии с московским государством. Усиление в Малороссии московского влияния. Разлад между малороссийскими и московскими людьми. Смуты. Андрусовский договор. Турецкая козацкая партия. Представитель ее Дорошенко. Война Турции с Полыней. Уступки Польши. Бедствия Малороссии. Падение турецкой козацкой партии и усиление русской. Война России с Турцией. Вечный мир России с Польшей. Бесплодность его для Малороссии. Падение козачества. Новые строительные силы Малороссии. Палий и его замыслы. Петр I и его политика по отношению к западной России. Историческая обстановка Малороссии в XVIII столетии. Крым и Турция ослаблены и отрезаны Россией от Полыни. Безнадежное положение Малороссии и всей западной России около половины XVIII ст.²⁴.

Мы говорили в прошедший раз, что западно-русские дела в 1656 г. приняли очень дурной оборот, – большая часть завоеванных Россией областей была возвращена Польше и, что еще важнее, между русскими восточной и западной России произошел сильный разлад. Белоруссия, при ее неблагоприятных географических и общественных условиях жизни, не могла заявить себя энергично при этих новых для нее обстоятельствах. Но другое дело Малороссия. В ней антипатии козачества к великоруссам повели, после смерти Хмельницкого, к бесконечным и самым бедственным последствиям. В ней теперь быстро стало раскрываться все, что выработала история. Поднимались в козачестве одна за другою исторические партии и каждая, обладая большою силою, производила большое зло, пока не изжилось само козачество.

Прежде всего выступила на сцену партия, проникнутая шляхетскими принципами польской жизни. Начало ей положено было в козачестве в очень давнее время. Мы уже упоминали, что в козачество поступали и польские шляхтичи, неуживавшиеся почему либо в польском государстве. Польское управление, так часто тяготевшее над козаками, самозванческие и польские смуты увеличивали число поляков между козаками и помогали последним приобретать значение. Ополячению козаков особенно много содействовало следующее обстоятельство: чем больше козаки выступали на поприще политической деятельности, тем больше чувствовали необходимость в образовании. Притом и поляки постоянно давали им чувствовать недостаток образования, цивилизации, указывая на него, как на главное препятствие к уравнению козаков с шляхтою. Козаки поэтому очень часто искали средств к образованию и нередко получали его у поляков, учились в тогдашних иезуитских школах. С тридцатых годов XVII столетия козачеству открылась возможность получать образование у себя дома, в Малороссии, и у своих – православных. В это время в Киеве основалась академия митрополита Петра Могилы, основалась по примеру и по началам польских, иезуитских школ. Козаки сначала были против этой школы, но потом они защищали ее, поддерживали. Нет сомнения, что школа эта в долговременной своей исторической жизни совершила много славных, вековечных дел и образовала великий сонм просвещенных, глубоко преданных стране людей. Довольно указать, что в ней учились такие люди, как св. Димитрий ростовский, Георгий Конисский. Но нет сомнения и в том, что латино-польские приемы учения, принятые в ней, производили не мало зла и многих отрывали от народа и его стремлений.

Признаки этой оторванности, вырабатываемой и школою Петра Могилы, и другими указанными сейчас обстоятельствами, мы замечали еще при Хмельницком, в его трактатах с Польшей – Зборовском и особенно белоцерковском, основанных на предоставлении исключительных прав только меньшинству западно-русского населения. После Хмельницкого теория эта получила дальнейшее развитие и на долгое время замутила западно-русские дела. Двигателем шляхетско-польской теории в козачестве был Выговский, генеральный писарь при Хмельницком, а после его смерти сперва попечитель нового гетмана, молодого сына Хмельницкого – Юрия, а потом происками добившийся сам гетманства. Выговский занял самое двуличное положение. Он постоянно уверял московское правительство в своей верности и в то же время сносился с польским правительством. Такое положение он занял, впрочем, по необходимости. Простой народ и низшее козачество преданы были Москве и опасно было сразу затронуть их народные симпатии к России. Польские симпатии жили в высшем козачестве и отчасти в малороссийском мещанстве. Само-собою очевидно, что план Выговского – оторваться от России и отдаться Польше находил больше ручательств в успехе на западной стороне Днепра, более ополяченной и ошляхетченной, чем на восточной, которая заселялась самыми горячими и чисто-народными ревнителями малороссийских интересов. Следовательно, Выговский естественно должен был опасаться, что при первом движении его в сторону Польши, восточная сторона Днепра восстанет против него и может подорвать его успех даже на западной стороне, потому что одна мысль о разделении Малороссии на две части способна была охладить самых горячих поборников союза с Польшей. Единство Малороссии, за которую так много уже было пролито крови было слишком дорого каждому малороссу, к какой бы партии он пи принадлежал.

Из всех этих затруднений Выговский думал выйти следующим образом: он старался выставлять постоянно вопрос о малороссийской самостоятельности и о нарушении ее Москвой. Это был вопрос самый щекотливый. Он не мог быть разрешен без затруднений даже при самых благоприятных обстоятельствах. Малороссия, защищавшая от республиканской Польши на жизнь-на смерть свои вековые права, присоединилась к московскому, самодержавному государству с сохранением этих прав²⁵. Еще на переяславской раде (1654 г.) возникла у козаков очень естественная мысль о гарантии этих прав Алексеем Михайловичем, и последовал совершенно естественный со стороны московских послов отказ гарантировать их клятвою. Московские бояре согласились дать от имени своего государя только обещание, что права козаков не будут нарушены. Нельзя в этом случае не отдать полной справедливости политическому такту тогдашнего московского правительства. Политическая система, создавшая и державшая тогда русское царство, не могла подчинить себя ограничению и подрывать свой принцип ради козачества, – этой случайной, временной, нестройной нормы быта, ради выгод меньшинства народонаселения, стремившегося заменить собою, как шляхта в Польше, весь остальной народ. Но если так, то борьба была неминуема; сила вещей, логика жизни должны были взять свое; права козацкие раньше или позже должны были уступить место общему строю московского, самодержавного государства; обещание сохранять эти права по необходимости должно было раньше или позже нарушиться. Выговский и воспользовался этим печальным, неизбежным последствием логики жизни. Он показывал себя защитником малороссийской самобытности и в то же время сам настроял московское правительство нарушать ее. Так, он просил прислать комиссаров для проверки козацких реестров, просил разместить царских бояр в малороссийских городах. Козацкая старшина, особенно на западной стороне Днепра, приходила в большее и большее раздражение против Москвы. Но на восточной стороне Днепра Выговский, несмотря на все свои хитрости, имел непримиримых врагов, особенно в лице полтавского полковника Пушкаря, который то и дело доносил на него в Москву и собирал войско для борьбы с ним. Выговский вступил в эту борьбу, давая вид, что наказывает просто не покорного полковника. Для этого дела он приглашал и московское правительство; но так как оно не решалось помогать, то Выговский извлек из этого новую себе выгоду. Он вступил в сделку с перекопским ханом и при его содействии разбил и погубил Пушкаря. Впрочем, это был такой шаг, после которого Выговскому трудно было скрывать долгое время настоящие свои намерения. В сентябре 1658 г. он собрал раду в Гадяче и заключил договор с Польшей. Договор этот обрисовывал, как нельзя лучше, стремления шляхетской партии казачества. По условиям этого договора Малороссия соединялась с Польшей на следующих главных условиях:

1. Малороссия составит русское княжество по образцу литовского княжества и будет состоять из воеводств киевского, черниговского и брацлавского.

2. Княжество русское будет находиться под управлением гетмана, при котором будет весь польский состав государственных чинов, будет также особое войско.

3. Гетман получает право представлять на каждый сейм кандидатов на шляхетское звание.

Коротко сказать, по этому договору Малороссия превращалась в шляхетскую республику по образцу Польши.

Выговский поддерживал силу этого трактата польским и крымским войском, с которым он нанес жестокое поражение русским под Конотопом и собирался изгнать их из всей Малороссии. Но он горько ошибся в своих надеждах на прочность нового союза с Польшей. Едва народ узнал сущность гадячского договора, как везде поднялось восстание против Выговского. Он должен был отказаться от гетманства и спасать свою жизнь бегством.

Малороссийский народ еще яснее, чем прежде, понял необходимость единения с Россией. К несчастию, во главе его становились тогда люди, мало способные проникнуться истинными его интересами. Гетманство стало предметом личных интересов и интриг, в которые втянут был, между прочим, и слабодушный сын Хмельницкого, Юрий, склонявшийся то на сторону русских, то на сторону поляков и турок. Смуты следовали одна за другою. Едва к 1663 г. Малороссия хоть несколько успокоилась. В это время сделан был гетманом Брюховецкий, человек, по крайней мере, безукоризненный в политических отношениях к России.

Мы уже замечали, что силою логики жизни московские порядки необходимо должны были входить в Малороссию на место особых ее прав. Мало по малу в стране этой размещались русские войска, воеводы и низшие чиновники. Народ, страдавший жестоко среди смут, сам желал присутствия у себя великоруссов и требовал, чтобы им передавались дела по управлению. Великоруссы, к сожалению, и здесь, как в Белоруссии, позволяли себе много злоупотреблений, чем и пользовались люди партии Выговского. Брюховецкий, охотно допускавший великорусские порядки в Малороссии, мог много сделать своим посредничеством между великоруссами и малоруссами, но он, вместо того, сам пошел по следам недостойных великоруссов и жестоко грабил страну, где только мог. При этих злоупотреблениях власти, народ не мог занять устойчивого положения. Между тем, над ним стряслась новая беда.

Трудное положение России среди смут из-за Малороссии заставило ее искать отдохновения. В 1667 году она заключила с Польшей в Андрусове мир (собственно перемирие на тридцать лет), по которому границей между обоими государствами в области Малороссии назначен Днепр. На западной стороне его только Киев оставался за Россией, и то временно. Малороссия таким образом насильственно разрывалась на две части, против чего, как мы уже знаем, всегда возмущался народ. Андрусовский мир вызвал негодование. Малороссийский народ приходил к убеждению, что Россия за-одно с Польшей, что во имя этого союза приносится в жертву самые дорогие его интересы, стоившие столько крови. Это больше всего чувствовала русская партия в Малороссии, желавшая присоединения к России всех русских областей Польши. Андрусовский мир парализировал ее самым жестоким образом. Не многим лучше было положение и польской партии в козачестве. Андрусовский мир отрывал от нее восточную сторону Днепра и заставлял сосредоточиться только на западной, т. е. заставлял сузить планы и привязывал ее к Польше помимо воли. Но при народном раздражении, партии этой не легко было утверждать свое господство и здесь. Необходима была для этого сильная посторонняя помощь, – помощь Польши, которая сама теперь находилась в крайнем расслаблении и поглощена была своими внутренними делами. В 1668 г. ее король Ян Казимир, доведенный до отчаяния неустройствами своего государства, сложил с себя королевский венец и при этом торжественно предсказывал разделы Польши. Словом, обе козацкие партии, русская и польская, одинаково теперь были парализованы; той и другой некуда было идти дальше. Их отчаянным положением воспользовалась новая историческая партия в козачестве – партия татарско-турецкая.

Элементы для этой партии начали складываться также давно, как и для партии польской. Воюя постоянно с татарами и турками, часто попадая к ним и забирая их самих в плен, козаки против воли подготовляли в себе сближение с татарами и турками. Этому особенно много способствовали: допущение в козачество всякого, кто ни приходил, чем нередко пользовались и татары, и турки; запрещение козакам со стороны польского правительства воевать эти страны, наконец польские неистовства в Малороссии, которые побудили Козаков искать дружбы у татар и турок для борьбы с Польшей. Турецко-татарская партия, выработавшаяся этим путем в козачестве, не могла иметь надлежащей силы, пока в Малороссии сильны были партии – русская и польская, и пока была надежда устроить малороссийские дела посредством России и Польши. Но когда обе эти партии ослабели, когда народом овладело отчаяние, тогда открылось поле и для турецко-татарской козацкой партии. Она теперь имела возможность оставить в стороне народные и религиозные интересы страны, за которые так ратовала партия русская, и преследовать еще с большею свободою, чем партия польская, идею о самобытности Малороссии. Турция и Крым давали надежду обеспечить эту самобытность больше, чем Россия и Польша. Это был последний шаг в злополучной теории о независимости Малороссии. Новые смуты и бедствия народа должны были добить эту теорию вместе со всеми фальшивыми силами днепровского козачества.

Представителем турецко-татарской партии был войсковой есаул Петр Дорошенко. Дорошенко воспользовался раздражением татар и турок против Польши за андрусовский мир с Россией и поднял их против Польши, обещая Турции подданство Малороссии. В 1672 году султан Магомет IV с многочисленным войском вступил в Малороссию. Новый король польский, Михаил Вишневецкий, не мог предпринять действительных мер против этой беды. Турки победоносно подвигались через Малороссию ближе и ближе к Польше. Перед ними пал Каменец: путь в Галицию был открыт. Вишневецкий принужден был заключить мир в Бужданове. По условиям этого мира, к Турции отходила южная часть западной Малороссии до Белой Церкви. Кроме того, Вишневецкий обязался платить Турции дань. Польша была страшно унижена. Сейм не согласился признать это унижение. Знаменитый польский полководец того времени, славный впоследствии победитель турок под Веною, гетман Ян Собесский собрал новые силы и вступил в борьбу, которую неутомимо продолжал и тогда, когда избран был на польский престол (1675) после смерти Вишневецкого; но и он не мог одолеть турецкой силы. В 1676 году Собесский принужден был заключить под Львовом (в Журавине) новый мир, по которому хотя сложена с Польши дань и граница турецкая отодвинута на юг, но турки удержались в Малороссии.

Дорошенко, по-видимому, достиг успешно своей цели. На словах турки давали Малороссии полную независимость. Но не так было на деле. Утверждаясь в Малороссии они нарушали самые священные ее права, – превращали церкви в мечети, попирали ногами православную святыню, забирали народ целыми сотнями и тысячами и обращали в магометанство. Народ приходил в отчаяние и проклинал Дорошенку. Малороссия теперь имела полную возможность оценить идею малороссийской независимости и то, под чьей властью ей лучше быть. Народные симпатии к России ожили с новою силою. Теперь опять, как во время неудач Хмельницкого, народ Украины устремился на восточную сторону Днепра, в пределы московского государства. С 1674 по 1678 год западная часть Малороссии страшно от этого обезлюдела. Сам Дорошенко увидел необходимость идти по этому направлению, и умолял русское правительство даровать ему прощение и принять под свою власть несчастную часть Малороссии, попавшую под турецкое иго.

Этим путем неизбежно завязывалась борьба России с Турцией. Россия могла держать себя от нее в стороне, пока ее помощи просила Польша, но трудно было отказать в ней малороссийскому народу. Дорошенко помилован. Русские войска двинулись против турок. Немедленно большая часть западной половины Малороссии, не занятая турками, поддалась России. Турецкое правительство выдвинуло вперед Юрия Хмельницкого, бывшего у него в руках, объявило его малороссийским князем и послало собирать войска, а за ним пошла (1677 г.) и турецкая армия. Малороссия плохо слушала воззваний Юрия Хмельницкого, но ей и великой России пришлось много употребить сил и пролить крови в борьбе с турками. Кончилась эта борьба без выгод для России и с вредом для Малороссии. В 1681 году Россия заключила с Турцией бахчисарайский мир, по которому река Днепр назначена границей между Россией и Турцией, т. е. андрусовская граница между Россией и Польшей продолжена дальше на юг Малороссии. Западная Малороссия осталась частью под властью Польши, частью под властью Турции, т. е. вся малороссийская страна со включением восточной русской разделена была теперь на три части. В 1686 году сделана была попытка уменьшить такое жестокое раздробление Малороссии. Польша заключила с Россией вечный мир (подтвердила андрусовский) с окончательной уступкой Киева и с условием воевать Турцию вместе с нею. Но и эта попытка была также неудачна, как и прежняя. Новая турецкая война кончилась ничем; Малороссия оставалась разорванною на три части как бы в соответствие трем своим историческим партиям – русской, польской и турецкой.

Но над всеми этими партиями и их делами возносился единый – русский, православный дух малороссийского народа, равно стремившийся как к тому, чтобы Малороссия была едина, так и к тому, чтобы в этом единстве она осталась русскою и православною. Этот-то русский, православный дух малороссийского племени обладал даже и теперь строительною историческою силою и обнаружил ее в таких поразительных явлениях, над которыми глубоко может задуматься всякий мыслитель и принести дань глубокого уважения историческим способностям русского народа к доблести.

Когда простой народ Украины и в трудные времена Хмельницкого, и в еще более трудные времена при Дорошенке толпами переселялся в восточную Россию и увлекал за собою козацкую интеллигенцию, последняя переносила туда и свои шляхетские наклонности, которые нашли себе здесь новое подкрепление в русском крепостном состоянии и в русской, прочно сложившейся чиновничьей среде, и широко раскрылись и в злоупотреблениях властью над народом, и в политических изменах, как измена Выговского и особенно крупная и грозившая бедой всей России измена Мазепы перед самой полтавской битвой Петра I с Карлом XII. В эти-то, именно, последние времена, на западной стороне Днепра, в этой запустошенной и обезлюдевшей Украине, вдруг началось совершенно новое строение и народной жизни, и самого козачества. Простой парод, как бы попавший на восточной стороне Днепра еще более блага народной жизни, бежит назад от своих шляхетских руководителей в безлюдную Украину, осуществляет лучшие русские задачи козачества и еще больше ценит благо своего единения с восточной Россией.

Это повое великое дело, озарившее новым светом сокровища малороссийского народного духа, строил известный богатырь, прославленный благодарною народною памятью Палий-Гурко, Человек образованный и в тоже время неизменно преданный своему простому народу и всей России. Он утвердился в белоцерковской области, и пребывал главным образом в Хвастове.

Случайное обстоятельство благоприятствовало быстрому восстановлению русской жизни в этой запустошенной правобережной Украине. Знаменитый победитель турок под Веной (1683 г,), Ян Собесский шел на эту войну главным образом для того, чтобы обеспечить будущее, приличное существование своему потомству, – добыть какое-либо княжество своему сыну Якову. Ему не удалось это в Австрии; не удалось там даже его замышление перейти для этой цели на сторону венгерцев, накликавших на Австрию турок. Он обратил свои взоры на русскую землю и задумал или осуществить не раз возникавшую мечту козаков – создать киевское княжество, или при содействии восточной и западной России добыть хотя молдавское княжество. В этих, между прочим, видах Собесский в 1684 г. дал право восстановлять козачество на западной стороне Днепра.

Но замыслы Собесского быстро были разрушены всеми главнейшими вождями нового козачества в Украине, утверждавшимися там гораздо ранее разрешения Собесского. Все они становились на сторону народа и против польских панов. Но никто из них не осуществлял этих задач с таким постоянством, успехом и так долго (около тридцати лет), как Палий. Своим неизменным и чистым служением благу народа он так возвышался над всеми, что не только свои преклонялись перед ним, но преклонялись и дружили с ним даже лучшие польские паны, и он производил такое сильное впечатление на них, что у некоторых из них, как например у Любомирских и Потоцких, заботливость о благе простых людей перешла даже в потомство. Но эта близость Палия к лучшим панам не значила, что он подается в сторону Польши. В тоже самое время Палий был неумолимым врагом Польши и ревностным поборником единения Украины с Россией. Шляхта, ксендзы боялись его имени, а русское правительство не имело покоя от его постоянных, настойчивых просьб взять под свою власть Украину. Это последнее его постоянство и настойчивость имели трагические последствия.

Настало время Петра I. Известно, что оно было временем страшного напряжения сил России для высших, государственных целей великого человека, при чем не раз повергаемы были в прах не только областные стремления, хотя бы то самые чистые, но и вековые начала и стремления всей России. Не раз при этом омрачалось величие гения Петра перед всей Россией; омрачалось оно и перед малым, по-видимому, служением родине Палия. Палий получал от Петра вразумление не раздражать Польши, оставаться под ее властью, а в 1704 г., по наветам таившего измену Мазепы, Палий был арестован и сослан в отдаленную Сибирь – Енисейск. Но правда Палия раскрылась перед полтавской битвой. Невинный страдалец был возвращен, обласкан Петром, и не даром. Воссозданная Палием Украина не пристала к измене Мазепы, и славный вождь ее Палий имел великую радость видеть своих верных украинцев на полях Полтавы, поощрять их и затем видеть общерусскую славу полтавской победы. Наконец, он возвратился в свою Белоцерковщину, жил с прежним значением до своей смерти в 1710 г. и имел счастье не дожить до нового позора своего и своей страны, которая по приговору же Петра в 1717 г. должна была подзаться власти Польши из-за высших целей, в круг которых входила дружба Петра с Польшей, – дружба, составляющая несомненную ошибку великого человека.

Эта ошибка великого человека коренилась в нем глубоко и обнимала не мало других подобных явлений. Отдавшись иноземцам и заразившись от них страстью к искусственному пересозданию России, Петр также несправедливо и жестоко поступил с стрельцами, из которых имел полную возможность создать хорошую, внутреннюю стражу. Он также не захотел привлечь к себе готовое, громадное и даровое войско – уральских, донских козаков. Под эту же немилость подпали и днепровские козаки, особенно их старшина, после измены Мазепы, и Петр стал более и более заменять эту старшину своими чиновниками и помещиками, а в 1722 г. и совсем лишил козачество самостоятельного, гетманского управления, на место которого поставлена была малороссийская коллегия. Из-за тех же причин Петр отклонил свое внимание и от совершенно безвинного перед ним украинского козачества и их страны. Не говорим уже о Белоруссии, которая со времени андрусовского договора пребывала в народной летаргии, и только неистовства поляков и шведов вызывали в ней болезненные судороги. Таким, образом, разрешение русско-польского вопроса, само собою дававшееся в Украине и легко в Белоруссии, отстранено было Петром и отсрочилось почти на столетие.

Но великий русский человек не мог не оставить и в западной России следов своей гениальности, прикасаясь до народных ее интересов даже небрежно и без надлежащего понимания. Он оставил своим преемникам пример распоряжаться Польшей, как своей областью и, что гораздо важнее, благодаря влиянию многочисленных духовных малороссов и белоруссов, имевших при нем большое значение внутри России, дал еще более обязательный пример своим преемникам стоять всегда за православие в западной России. Известно, что он далее собственноручно казнил некоторых фанатических поборников Кунцевича в Полоцке; бегали от него с великим страхом униатские духовные и в Украине, а один из них, луцкий епископ Дионисий Жабокритский, недавно предавшийся униатам, был схвачен и сослан.

Но покамест эти примеры Петра возъимели впоследствии надлежащую силу, действовал и гораздо раньше и сильнее пример его пренебрежительного отношения к народным делам западной России. Раз показанный пример предпочтения чужих людей своему родному народу влиял сильнее и отражался в неуловимых и совсем непредусмотренных делах. Польша даже не раз пользовалась и при Петре и после него чисто народными трудами России, – именно ее борьбой с Турцией. Так Польша при всех доблестях Собесского не могла выжить турок из западной России; а когда Петр взял Азов и готовился нанести Турции более тяжелый удар, то турки охотно заключили с Польшей новый мир (1699 г.) и вышли из Подолии. Но мало того. Вскоре после Петра, именно, при Анне Иоанновне, Россия загородила собой Польшу от самого надоедливого соседа ее, от Крыма. В 1739 г. после упорной и тяжелой войны Россия заключила с Турцией белградский мир, по которому Турция уступала России, между прочим, все степное, пустынное тогда пространство в южной Украине между Днепром и Днестром, хотя и без права заселять его. Тягость соседства с Крымом и через него с Турцией пала на одну Россию, а Польша с тех пор постоянно находилась с турками в дружбе, т. е. в готовности при всяком случае увеличить России эту тягость. Перемена эта имела самые пагубные последствия для всей западной России, а в особенности для Украины. Польша, не боясь уже Крыма, загороженного от нее Россией, и занимая также более выгодное положение и по отношению к Турции, могла налечь смело на западно-русский народ и в Белоруссии, и тем более в Украине. Положение этого народа сделалось невыносимо тяжелым. Восточно-днепровское козачество было от него оторвано. Западно-днепровское или украинское после 1717 г. быстро истреблено. Народ остался без всякой родной верхней силы и попал всецело в руки панов, ксендзов, жидов, имевших теперь возможность спокойно заняться его мучением. В следующем чтении мы увидим, как спасал себя от гибели этот несчастный народ и как падали его враги-мучители.

Общий характер истории падения русско-польского государства, ее двойственность. История шляхетско-польская, дипломатическая. История народная, западно-русская. Состояние Польши при Августе III. Положение западно-русского народа. Униатская пропаганда в Белоруссии. Шляхетская колонизация и униатская пропаганда в Малороссии Замойский собор. Старания ввести его постановления в Малороссии. Оживление западно-русского народа со вступлением на престол Елисаветы Петровны и особенно при Екатерине II. Георгий Конисский, Гервасий переяславский и Мельхиседек Яворский. Жалобы православных. Дела Георгия и Мельхиседека. Посещение Гервасием своей паствы на западной стороне Днепра. Меры униатов. Мокрицкий. Неистовства польских войск в Черкасах, Жаботине, Телепине, Мглиеве. Мученичество Данилы Кушнера и перенесение его главы в Переяславль. Заточение Мельхиседека. Волнение народа. Усилия Гервасия и освободившегося Мельхиседека успокоить его. Заботы русского правительства о православных. Диссидентский вопрос. Барская конфедерация. Гайдамацкое восстание и его неудачи. Арест униатских священников. Первый раздел Польши. Просьба малороссов принять их под власть России. Спокойные времена Польши, стремление к улучшениям, реформы. Бесплодность их или даже противоречие интересам народа. Народные страдания. Мученичество протоиерея Кирилла Зе.тьницкого. Митрополит Евсевий. Назначение в польское государство православного епископа Виктора. Неудовольствие поляков. Арест Виктора. Расследование о бунтах. Пинская конгрегация. Майская конституция. Вмешательство России и Пруссии. Второй раздел Польши. Восстание ее под предводительством Костюшки. Третий раздел. Общее замечание о гибели Польши²⁶.

История последних времен русско-польского государства состоит из двух, совершенно отдельных и непримиримых историй. Во-первых, история верхнего слоя этого государства, история шляхетско-польская, тесно связанная своими элементами с историей западной Европы и еще теснее с дипломатией соседних государств. Эта шляхетско-польская история последних времен русско-польского государства давно уже разрабатывается и много разработана, особенно во французских сочинениях, из которых большею частью и знакомилось с нею наше образованное общество; поэтому неудивительно, что оно часто проникалось сожалением и сочувствием к Польше без малейшего внимания к страданиям западно-русского народа от той же Польши, – неудивительно потому, что все французские сочинения о падении Польши – это иеремиада самая фальшивая, хотя и очень увлекательная.

Другая история русско-польского государства последних времен – это история народная, западно-русская²⁷. На эту историю писатели или вовсе не обращали никакого внимания, или видели в ней лишь интригу русского правительства. Для нас она имеет особенное значение и мы увидим в ней самое логическое развитие прежней западно-русской истории.

Между этими двумя историями падения русско-польского государства, историей польско-шляхетской и западно-русской, народной, есть очень и очень немногие пункты общие, и то не пункты сделки между западнорусским народом и шляхетскою Польшей, как мы видели, например, при Хмельницком или еще более при Выговском и Мазепе, а пункты борьбы, самой решительной и неутомимой, при которой обе стороны уже совершенно расходились. Шляхетская Польша шла на запад, западно-русский народ к России. Мы будем излагать, как и прежде, ту и другую историю, но главное наше внимание будем обращать на последнюю.

Припомним себе общее положение русско-польского государства в XVIII столетии. Польша окружена была со всех сторон сильными государствами: Россией, Турцией, Австрией и Пруссией. Обнаруживать ей теперь стремление к широким идеям было очень трудно. Недавние и важнейшие ее счеты с Турцией были прерваны, как мы уже говорили, в 1739 г. белградским миром России с Турцией, по которому Польша оказалась совершенно отделенною от Крыма и на половину от Турции русскою полосою земли. С другой стороны, от шумной, политической деятельности Польшу неодолимо отклоняло внутреннее ее расслабление. После козацкой, русской и шведской войны при Яне Казимире, после турецкой при Собесском, после шведской же войны при Карле XII, Польша пришла в страшное изнеможение. Необходим был отдых, необходима была не громкая, но спокойная жизнь. История как будто нарочно присудила Польше для такой жизни и государя. В 1733 г. вступил па польский престол и управлял им 30 лет второй уже из Саксонии (первый при Петре, тоже Август) король, Август III, известный необыкновенными силами физическими, необыкновенным разгулом, но совершенно неспособный к важным, великим делам государственным. Поляки очень были довольны таким государем и усердно подражали ему в роскошной, веселой жизни. По словам Лелевеля, о Польше тогда говорили, что она существует неладом, но что ей в этом положении хорошо и безопасно. Польшу того времени сравнивали с постоялым двором, в который можно приехать, пошуметь и ехать дальше. Но не всем однако было удобно и безопасно среди этого неладу и шуму. Сеймы срывались один за другим, т. е. не принимались ни какие меры к улучшениям, и, что особенно было важно, не наказывались важнейшие шляхетские преступления. Можно поэтому представить себе, какое своеволие, какое бесчиние распространялось по всему польскому королевству. Своеволие сделалось даже каким-то геройством. Оригинальным типом такого геройства был в то время литовский магнат Карл Радивилл, известный под названием – panie-kochanku (обычная его поговорка). Он производил разные фокусы над всеми, кто подвертывался ему под руку. Вздумает ударить шляхтича за обедом ложкою по лбу, шляхтич получает удар и отправляется на свое место. Или вздумает вместо лошадей запречь в экипаж медведей и едет в костел, куда много съезжалось и других панов. Лошади папские бесятся, ломают экипажи. Радивилл вознаграждает убытки одною большой монетой, которую нарочно для этого вычеканивает. Паны станут делить и перессорятся. Или вздумает Радивилл сделать подарок соседу, приказывает навалить на воз жидов, притиснуть их жердию, свезти к приятелю и вывалить на дворе. Радивилл, впрочем при всем своем необузданном своеволии имел доброе сердце и сознательно не делал зла неисправимого. Но многие собратья его, идущие по той же дороге, доходили до невероятных крайностей. Многим из них, например, ничего не стоило попробовать ружье и убить жида. Люди вообще слабые, беззащитные страдали тогда от панов на каждом шагу. Но особенно тяжел и невыносим был панский деспотизм западно-русскому, православному народу. Русские православные были специальным предметом изобретательной жестокости панов. Увидит польский пан православного священника и прикажет обжечь ему бороду, избить и посадить в чулан или яму, а то вздумается ему отрезать православному палец, руку, и отрежет с полным спокойствием.

Само собою разумеется, что таким фанатическим настроением польских панов старались, как можно больше, воспользоваться латинские и униатские ксендзы. Они считали это время самым лучшим временем для пропаганды и занимались ею так усердно, как никогда. Никогда не бывало у них столько миссий, как в эти времена, в XVIII столетии. Миссии устроились следующим образом. Составлялась экспедиция ксендзов, отправлялась в назначенное место и начинала дело пропаганды, т. е. проповедовала, исповедовала, обращала народ в латинство или унию. Местные власти усердно оказывали ей свое содействие и принуждали народ идти слушать проповедь, исповедоваться, обращаться в латинство или унию. Некоторые заключались в темницу, нередко подвергались невероятным истязаниям. Так Георгий Конисский в своей жалобе, поданной 1765 г. преемнику Августа, Станиславу Понятовскому, рассказывает, что одну православную женщину, жену русского из России, посадили в темницу с дитятей, избив перед тем мужа, так что он вскоре умер. Умерло в темнице и дитя. Несчастную женщину убеждали оставить православие, приказав сторожу держать ее руку над зажженной лучиной. Эту операцию производили иногда сами ксендзы. Не хочется верить всем этим делам, но об них говорят подлинные документы и люди, известные безукоризненною честностью. Никакое государство не могло существовать с такими порядками вещей. Но Польша все-таки продолжала существовать, пока рассказанные нами дела совершались главным образом в Белоруссии. Как ни страдал здесь народ от польских неистовств, но не мог ничего сделать. Его разбросанность, при множестве панов, решительно не дозволяла ему противопоставить свою силу. Другое дело, когда польские неистовства стали разыгрываться в Малороссии.

Малороссия, или собственно южная ее окраина, после 1739 г. заняла новое положение. До тех пор это была, большею частью пустыня, очень неудобная и опасная для поселения, потому что примыкала к Крыму и Турции и первая подвергалась их нападениям. После белградского мира она заслонена была от этой опасности Россией и оказалась весьма удобною страною. Польские паны устремились туда для новых поселений, селились на новых местах, древних землях вольного козачества, и скликали со всех сторон людей для колонизации, привлекая их приманкой разных вольностей, которые потом отнимали. Само собою разумеется, что за папами устремились и ксендзы латинские и особенно униатские. Вся Малороссия была тогда запружена ими. По спискам униатских церквей видно, что в это время (с 30 г. XVIII ст.) их настроено в Малороссии столько, как не строилось никогда в другие времена. Религиозная пропаганда здесь однако встречала сильные преграды. Малороссия почти не знала до тех пор латинства и даже унии. В тех местах, где утверждалась уния, униатство было только по имени, а на деле оставался весь православный строй религиозной жизни, – православное устройство церквей, православное богослужение, православная одежда священников. Искажение в унии православия латинскими и польскими нововведениями происходило до того времени собственно в белорусской стране, – сокращалась и изменялась церковная служба, изменялись церковное устройство, священническое облачение и одежда, и все это делалось вопреки всем условиям соединения западно-русской церкви с римскою, по чистому произволу полячившейся униатской иерархии.

В 1720 году эта ополячившаяся иерархия задумала узаконить эти отступления в унии от православного строя и на состоявшемся тогда соборе в Замостье узаконила их. Даже сам папа смутился от такой латино-польской ревности униатской иерархии, долго не утверждал постановлений замойского собора и когда утвердил, то сделал оговорку, что эти постановления не должны нарушать постановлений касательно всецелого соблюдения в унии обрядов восточной церкви. Однако униатская иерархия, предавшаяся латинству и Польше, решилась везде вводить свои искажения восточных обрядов, переделывала по ним церковные книги и решилась распространить эти искажения вместе с унией и на Украину.

Чтобы поколебать здесь православие, униатские власти принимали особенные меры. Они заводили консистории, семинарии, низшие училища, устроили миссии, выбирали для пропаганды самых даровитых и усердных духовных. Но успеху было все-таки мало. Грубый и окаменелый в схизме народ, как выражались эти проповедники, не хотел знать проповеднических трудов. Оказалось необходимым обратиться к обычному, мирскому содействию панов. В северо-западной части Малороссии униатам удавалось получать такое содействие; но на юге, на Украине, они встретили большое препятствие. Польские паны, поселившиеся здесь, особенно Потоцкие, Любомирские, и по старым преданиям от времен Палия, и по экономическим рассчетам, находили неудобным тревожить и разгонять народ униатскою пропагандою. Особенно тяжел был униатам Ксаверий Любомирский, напитавшийся вольнодумными идеями и смотревший на веру с промышленной точки зрения. Униатские власти подходили к нему с разных сторон, чтобы пробудить в нем религиозную ревность. Есть целая переписка их об этом деле, о том как они совещались, как придумывали разные средства образумить Любомирского. Долгое время им все не удавалось, но наконец представился удобный случай. У Любомирского умерла жена. Униаты увидели, что теперь самое удобное время добиться у Любомирского содействия. Он огорчен, религиозное чувство в нем ожило. Они решились повести дело так: Любомирский долгое время и в разных местах совершал панихиды по своей жене; униаты каждый раз, без приглашения, посылали от себя на эти торжества целые группы монахов, которые усердно молились и плакали об умершей жене Любомирского. Это естественно обратило внимание растроганного пана. Тогда один опытный униат подступил к Любомирскому ближе и убедил его оказать содействие унии. Униатская пронаганда энергично огласилась и в Украине. Православные церкви стали превращать в униатские, православных священников изгонять вон. Народ встревожился и здесь, как в Белоруссии. Но откуда и здесь могли взяться силы для защиты народного дела?

Мы знаем, что предшествовавшие смуты снесли с лица земли, смели все верхнее козачество, заразившееся или польскими началами или турецкими. Снесены были и козацкие группы времен Палия, преданные народу. Остатки их только сохранились в польских городах и панских поместьях, т. е. под польскою властью и польским управлением. Оставался, конечно, простой народ, но, казалось, без всяких средств найти себе объединение, руководителей. Объединение однако произошло; нашлись и руководители.

Начало этого нового оживления западной России тесно связано с именем русской государыни Елисаветы Петровны, а необычайное развитие его – с именем другой русской государыни Екатерины II. Русское, православное направление жизни, обнаружившееся в России с самого начала царствования Елисаветы Петровны, сейчас же стало отражаться во всей западной России и возбуждало оживленные надежды па лучшее будущее, – а случайно вызванное в Елисавете (Разумовским) внимание к малороссам произвело точно завоевание западной России, особенно Украины. Русский народ польского государства признавал Елисавету Петровну своей государыней и священники его – граждане того же польского государства – смело поминали ее в своих церквах. В 1755 году, при избрании ректора киевской академии Георгия Конисского на могилевскую епископскую кафедру обнаружилось, что и Белоруссия, и восточная и западная Малороссия составляют единое целое. Избрание это было всенародное. Далее, когда в 1762 году Екатерина II, при вступлении на престол, объявила в манифесте, что выступает на защиту православия и русской народности от иноземных посягательств, то этот манифест произвел в западной России впечатление, сильно смутившее тамошние униатские власти, а Георгий Конисский приветствовал Екатерину II на коронации, как государыню, не только от своего имени, но и от имени Белоруссии. И для всех тогда было осязательно, что русская государыня распоряжается Польшей. Она посадила на польский престол незнатного и неважного, но угодного ей человека – Станислава Понятовского.

Три главных руководителя западно-русского народа взялись теперь обдумывать и приводить в исполнение средства спасти этот народ от невыносимых тягостей польского ига. Это – сейчас упомянутый избранник этого народа белорусский епископ, Георгий Конисский, затем переяславский епископ Гервасий, которому вверены были православные Украины и который занял положение истинного патриарха для народа этой страны, и наконец, – игумен мотренинского монастыря (около Чигирина, у Днепра) Мельхиседек Яворский, – самоотверженный сотрудник этих руководителей и ближайший двигатель умов во всей Украине.

Народное русское оживление и ряд крупных событий, обративших на себя всеобщее внимание, обнаружились одновременно и в Белоруссии, и в Украине с 1765 года и чем дальше, тем яснее становились. В этом году из той и другой стороны последовали заявления русской, православной силы, озадачившие и польское правительство, и польское общество. Георгий Конисский сказал в Варшаве королю знаменитую речь о страданиях русского народа в Польше, сделавшуюся известной и в западной Европе, и затем подкрепил эту речь столь же сильным по богатству фактов мемориалом об обидах, там же поданным королю. В то же время Мельхиседек приносил в Петербурге жалобу на столь же тяжкие обиды православных в Украине. Жалоба передана в Варшаву в дополнение к жалобам Георгия Конисского, которому и поручено ведать все дело всей православной западной России. Как ценили в западной России этого общего западнорусского ходатая, это можно достаточно видеть из следующих выражений к нему чувств благодарности. „Помним ваши апостольские труды“, писал ему Гервасий. Тот же Гервасий, извещая киевского митрополита о делах Георгия в Варшаве, между прочим, выражал: „из Варшавы от апостольского трудника, преосвященного Георгия... письмо привезено“.

Этими словами Гервасий верно выражает не только свои личные чувства к Георгию Конисскому, но и воодушевление своей паствы, которое тогда же сказалось с новою поражающею силою. В том же 1765 году, летом, Гервасий, тогда уже глубокий старец, предпринял самое обычное в паши времена дело – посещение своей паствы на западной стороне Днепра; но это простое дело было тогда великим, историческим делом. Он двинулся в чужое государство и в такую часть своей паствы, которая около полустолетия не видала у себя архиерея. Поднялось сильное движение православного украинского народа к берегам Днепра, у которых (по западной стороне его) Гервасий объезжал монастыри, и увлекло его на значительное расстояние на запад, внутрь страны. Громадные толпы народа, даже отряды панских Козаков сопровождали Гервасия. Ему на пути устрояли триумфальные ворота и выходили навстречу с хоругвями. Это было торжественное, победоносное шествие смиренного, любвеобильного представителя самой неодолимой силы западно-русского народа, – православия, и перед ней все преклонялось.

В смущении закопошились высшие униатские власти и засели за трудную работу опровержения фактов мемориала Георгия и других жалоб православных. В еще большем смущении собрались в Телепине на совещание двигатели унии в Украине и едва спасли свою жизнь от народной ярости. Положение их стало еще труднее в следующем 1766 г. когда из Варшавы в Украину пришло известие, что Мельхиседек, находившийся уже в Варшаве, добился утверждения королем прав и вольностей православных. Во всей Украине уния от этих известий таяла, как воск. Народ с особенным усердием стал очищать от нее свои церкви к пасхе этого года, чтобы совершить этот великий праздник везде по православному. И в Белоруссии и особенно в Украине на помощь униатам пришли поляки и начали неистовые преследования православных под предлогом усмирения бунтов. В Украину вступило польское войско и, при содействии его, присланный нарочно в Украину великий фанатик, униатский официал Мокрыцкий стал восстановлять унию, – нападал на дома священников, конфисковал и истреблял их имущество, а самих забирал в свою резиденцию в Корсунь, тиранил и затем упорных препровождал на новые муки в средоточие униатского управления в Украине, в Радомысль.

Польские войска, бывшие под начальством Воронина, не ограничились этим содействием униатским властям. Они решились произвесть подавляющее и уже прямое действие на самое православное население и избрали для этого прежде всего самую выдающуюся местность по энергии православного населения, именно, Черкасы. Здесь, после отказа принять унию, поляки стали бить людей, раздирали рты, выворачивали ноги и руци. Затем распущено было известие, что все население будет уведено в недалеко отстоявший польский лагерь. Мужчины и женщины в ужасе разбегались по лесам и лугам, оставляя на произвол судьбы имущество и даже детей. В другой, тоже сильной своею приверженностью к православию местности – в Жаботине, поляки погубили необыкновенного деятеля, прославленного и в народной памяти, сотника Харька, друга и охранителя от опасностей Мельхиседека. Его Воронин потребовал в польский лагерь и без суда приказал отрубить голову, а вскоре перед праздником преображения господня вступило в Жаботин польское войско и заявило, что вырежет народонаселение. Для большей еще убедительности, польские воины стали приготовлять оружие, оттачивали сабли, ножи, и жаботинцы получили приказ утром в день преображения собраться во дворе начальника войска – Воронина. Народ приготовился к смерти и, явившись к Воронину, заявил, что готов умереть за православную веру. Польский вождь пришел в неистовство; но не решился на ужасное дело – истребление всего населения Жаботина. Он пригрозил жаботинцам привести на них больше войска и прогнал со двора. Еще тяжелее пришлось жителям самой ненавистной униатам местности – местечка Телепина, где народ недавно разогнал собрание представителей украинской унии, в чем и Харько хотел принять участие, но опоздал. Мокрицкий издал декрет, которым все жители Телепина, и старые и малые, осуждались на смерть. Сомнение народа, чтобы можно было совершить такое невероятное дело, сильно разрушалось тем обстоятельством, что в Телепин действительно вступило пятьсот солдат, которые заявили, что присланы для казни парода. Телепинцы в ужасе послали к польскому вождю мольбу о помиловании и подарки, и покорились Мокрицкому, который и принял их обратно в унию и прочитал над ними разрешительную молитву. Но униаты и поляки не ограничивались таким легким завоеванием украинцев для унии, а решились для большего утверждения их в ней совершить торжественно в том же 1766 г. (след. во второй половине XVIII в.) казнь, которая своею лютосттю живо напоминает не только времена инквизиции, но и времена языческих императоров, Нерона, Диоклетиана. Жители местечка Мглиева или Мглеева, у которых священник не соглашался бросить унии, решились лишить его возможности совершать службу и требы по-униатски. Они вынесли из церкви церковные вещи и спрятали в нарочно для этого сделанный рундук. Но к дарохранительнице с запасными дарами никто не считал себя вправе прикоснуться. На приходском совещании по этому поводу решено было избрать самого благочестивого и чистой жизни прихожанина и поручить ему взять с престола и спрятать дарохранительницу. Выбор пал на старика Данилу Кушнера. Данило повиновался, положил пред престолом три земных поклона, обернул свои руки церковной завесой, благоговейно взял дарохранительницу и поставил в сундук. Униаты пожаловались военным властям, заявив, что Данило не допустил униатского священника до совершения обедни, разбросал священные вещи, пролил чашу и спрятал ее, т. е. обвинили его в кощунстве и святотатстве. Польские власти воспользовались этим обвинением, чтобы навести ужас на народ, и, когда Данило отказался принять унию, осудили его на ужасную смерть. Для более внушительного зрелища они согнали народ из разных сел к своему лагерю под Ольшаной, и здесь обвили у Данилы руки паклей, облили смолой и зажгли. Страдалец от великой боли возопил к Богу: „Господи, Боже мой! что сие подал ми еси: но воля Твоя святая да будет на мне! Приими дух мой!“ Потом, посмотрев на народ, сказал: „православные христиане! Не веруйте вы униатам. Они прокляты и вера их проклята!“ Поляки смутились и хотели было прекратить казнь и отпустить страдальца. Но униатский протопоп Гдышицкий настоял, чтобы Даниле была отсечена голова, которая затем была водружена на столб, а тело его предано сожжению.

Но униаты и поляки сильно ошиблись в рассчете, когда ожидали подавляющего действия от этой казни. Спустя некоторое время, православные тайно унесли голову мученика за Днепр и направились к Переяславлю. Народ со всех сторон устремился туда же. В Переяславле 24 октября 1766 г. произошло небывалое торжество. Епископ Гервасий в облачении и с хоругвями, в сопровождении многочисленного духовенства и народа, вышел на встречу мученику, внес его голову в кафедральную церковь и здесь похоронил ее за левым клиросом.

Понятно, какие чувства к полякам и в частности к униатам вызывало это торжество в собравшемся народе, и тем сильнее было это чувство, что у всех тогда же было опасение за другого и самого видного в Украине человека – Мельхиседека, давно уже схваченного поляками. Его давно подстерегали поляки и униаты, когда он к весне того же 1766 года возвратился из Варшавы с королевскими грамотами о правах и вольностях православного западно-русского народа. В одну из поездок его за Днепр к Гервасию, в начале июля, они его схватили и заточили. Сначала никто из православных не знал, где он находится; затем узнали, что его заточили в дерманский монастырь на Волыни и хотят живого заделать (замуровать) в стене; наконец, пришло оттуда от него собственноручно написанное известие: „бедно стражду, смертно болен, в железах жестоких“. Заточение Мельхиседека, сопровождалось новыми бедствиями для жителей Украины. Иноки стали разбегаться из придпепровских монастырей, где народ только и находил тогда убежище и возможность удовлетворить своим религиозным потребностям.

Но мы знаем, что на торжественном прославлении мученика Данилы были собраны в большом числе силы и восточной и западной Малороссии. Объединение это естественно вызывало заботу общими силами помочь украинской беде. Действительно, тогда уже происходили сношения украинцев с запорожскою Сечью и оттуда выдвигались защитники Украины. Происходили сношения даже с донскими козаками. Обозначались грозные для поляков силы.

Этот опасный и для всех вредный взрыв народных страстей был на некоторое время отсрочен трудами Гервасия и Мельхиседека. Гервасий приказал всем инокам оставаться на своих местах в западно-днепровских монастырях и исполнять свои обязанности. Он призывал всех к терпению и указывал даже на славу в истории. „Чада возлюбленнии, православны, писал он в одном послании, веруйте, истинно бо есть, что и ныне и вы вашими святыми и благочестивыми и ревностными поступлении и таковыми о вере неисповедимыми терпениями и страданиями перед всем христианским миром славу есте стяжали и историю, веками нестеряемую“. Наконец, он всех обнадеживал скорым заступничеством России, так как образ действий поляков нарушает, говорил он, все договоры России с Польшей.

В самое трудное для Гервасия время, т. е. вскоре после погребения в Переяславле головы Данилы, неожиданно явился на восточной стороне Днепра Мельхиседек. Русское правительство вступилось за него. Из Варшавы налегли на униатов, и те, не желая себя позорить, дали Мельхиседеку возможность бежать. Его высвободили из заточения какие-то русские купцы и доставили за Днепр. Из своего заточения Мельхиседек вынес также убеждение и распространял его, что дела поляков и униатов не могут не вызвать заступничества России. Действительно, события вскоре оправдали справедливость такого убеждения.

Давно уже Россия делала в этом смысле представления в Варшаве, и так как в Польше страдали не одни православные, но и протестанты, то к России примыкали западно-европейские протестантские государства, даже Англия, а тем более ближайшая соседка Польши и весьма неравнодушная к польской земле, Пруссия. В 1766 г. польский сейм отверг иностранные ходатайства; но когда в 1767 г. стали составляться конфедерации: протестантская – торупская и православная – слуцкая, на помощь которой стали подходить русские войска, то униаты разбежались из Радомысля, и многие православные узники, томившиеся там, получили свободу. Тогда же пришел указ из св. синода объявить православным, что русская государыня старается защитить их. По всей западной России опять стали составляться прошения о возвращении в православие.

Обе конфедерации православная и протестантская, слились в одну – радомскую, к которой вынужден был пристать король, и в 1768 г. заключен был трактат, по которому православные и протестанты в Польше получили свободу совести, хотя и неполную (отступление от господствующей веры в Польше подвергало изгнанию из отечества), но все-таки обеспечивающую спокойствие тех, кто не принадлежал к латинской вере.

Но не долго православные жили надеждами на лучшее будущее. Даже против такой свободы совести восстали многие поляки и составили так называемую барскую конфедерацию, названную так по местности, в которой она сосредоточивалась, т. е. по городу Бар, в южной Украине, на границе той пустынной полосы, которая отделяла Турцию от России и Польши. Конфедерация эта, между прочим, отвергала всякую свободу совести, и потому в Украине под ее влиянием сейчас же возобновились гонения па православных. На беду еще барская конфедерация стала стягивать к себе войска из Украины, и в том числе пожелала стянуть к себе украинских козаков. Народ ясно видел, что злейшие его враги отнимают у него последнюю силу и мало того, что хотят направить ее на дело, враждебное ему, но при этом будут еще совершенно безнаказанно тиранить народ. Униаты, снова нахлынувшие с своею пропагандой, вполне это подтверждали. Между тем, народ знал, что против барских конфедератов подвигаются русские войска, и вполне сознавал, что его обязанность действовать заодно не с барскими конфедератами, а с подступающими русскими войсками. В это-то время какие-то злые люди пустили в народ подложный манифест Екатерины II, приглашавший истреблять панов, ксендзов и жидов. Народ страшно заволновался. Явились вожди, между прочим, Гонта – видный и даже образованный человек из местных козаков, и запорожец Железняк. Составившиеся отряды стали совершать страшные дела, – истребляли до тла все польское, ксендзовское, жидовское. Особенно жестоко истреблено польское и жидовское население в городе Умани, от чего и самое восстание получило название уманской резни. Восстание это разрасталось с необыкновенною быстротой и подходило к Волыни и Белоруссии. Восстание грозило самому существованию Польши, как польско-русского государства, и раздел этого государства сразу на польскую и русскую страну опять ясно обозначился.

Из истории даже новейших времен известно, что иные государства не только пользовались подобными смутами у соседей, но даже возбуждали их для своих целей. Так, между прочим, та же Польша не только пользовалась нашими самозванческими смутами и пробовала завоевывать Россию, но несомненно и возбуждала их с самого начала. Русское государство времен Екатерины II, несмотря даже на то, что Польшу тогда расшатывал русский же, православный народ, составлявший из древности достояние России и теперь жестоко страдавший от Польши, не сочло позволительным пользоваться для своих целей такими бедствиями Польши. Оно, напротив, само восстало против уманских гайдамаков. Екатерина II объявила, что манифест, пущенный в народ от ее имени, подложный манифест, и приказала своим войскам усмирить гайдамацкое украинское восстание. Гайдамаки были усмирены; подавлена была даже запорожская Сечь, причем эти прославленные ужасные люди показали именно русскую доблесть. Когда у них перед приходом русского войска поднялись толки, что нужно биться и с русскими, то большинство решило, что нельзя воевать против русской царицы.

К величайшему прискорбию, все это дело подавления народного восстания в Украине вели такие русские люди, которые или не понимали западно-русских народных дел, или даже были преданы полякам. Русский посол в Варшаве, наводивший не раз ужас на польских крикунов о вольности и заставлявший польские сеймы делать, что ему было угодно, князь Репнин, в действительности был другом поляков, не бунтовавших против России, и был всегда весьма недружелюбен к русским западной России. Он показывал явное невнимание не только к Мельхиседеку, но даже к Георгию Конисскому. Еще более был расположен к полякам усмиритель гайдамаков генерал Кречетников, а другой генерал, Ширков, был даже несомненно жалким орудием поляков через жену свою – польку.

Вследствие таких обстоятельств в усмирении гайдамаков сделано было много вопиющих ошибок и несправедливостей. Так, усмиренные разделены были на две группы, и русские подданные препровождены для наказания на восточную сторону Днепра, что было совершению естественно, а другие – подданные польского государства переданы польским властям. Новыми ужасами поряжена была украинская земля. Виселицы с болтающимися на них трупами казненных обозначали главнейшие пути сообщения в этой стране на огромное пространство. С главных виновников восстания, как с Гонты, поляки сдирали кожу, другим обрубали руки, ноги, залечивали и пускали в народ для надлежащего внушения. Пострадали от польских наветов и главные представители Украины – Гервасий и Мельхиседек. Оба они удалены были с своих мест и устранены от всякого дальнейшего влияния на дела Украины. Остался нетронутым только один представитель западно-русского народа, иерарх Белоруссии, Георгий Конисский. Мало того, польские паны, не участвовавшие в барской конфедерации, старались обратить русские войска в средство для восстановления своей расшатанной помещичьей власти над русскими крестьянами своей страны и не раз достигали этого.

Таким образом, Екатерина II не только теперь устранилась, подобно Петру I, от разрешения русско-польского вопроса по указаниям западно-русского народа, и помогла Польше покорить себе этот народ, но поступила еще гораздо суровее, чем Петр I. Но по примеру же Петра I, Екатерина не нашла возможным отступаться от защиты важнейшей стороны жизни этого народа, – православия. Она увидела ясно, что истинные смутотворцы в Украине – униатское духовенство. Поэтому еще до первого раздела Польши, именно в 1771 году, по жалобе православных украинцев, многочисленные из униатских властей забраны были в Украине русскими отрядами и засажены в Бердичеве, в крепость. Это событие понято было в Украине и даже на Волыни так, что теперь конец и унии и польской власти. Православные духовные взялись ревностно опять за восстановление православия, и силами народа, и при содействии русских отрядов. Некоторые из русских военных начальников усердно помогали в этом туземным православным. Особенно ревностно действовал князь Петр Голицын. В Украине и значительной части Волыни, казалось, вполне и окончательно восстановлялась русская православная жизнь и русское управление. Таким образом, народ опять наводил русское правительство на решение и гражданской его участи. Ходили слухи, что так и будет. В то же время и политические события вынудили Екатерину взяться за гражданское разрешение русско-польского вопроса.

Усмирение барской конфедерации втянуло Россию в турецкую войну, которую и подготовили поляки в союзе с французами, и не мало затрудняли Россию во время самой войны. Екатерина подалась на давние и настойчивые предложения Пруссии разделить польское государство, и произвела в 1772 г. этот раздел, так называемый первый раздел Польши. Но раздел этот произведен так, что России досталась самая неплодородная часть русской Польши, восточная Белоруссия, а самая богатая по земле и энергии народа Украина, к изумлению и прискорбию русского населения ее, осталась под властью Польши, и, что еще более странно, к этому разделу привязалась держава, не положившая никаких трудов для усмирения буйной Польши, именно, Австрия, получившая даром, к великой обиде русского народа, Галицию, не выдававшуюся ни польской, ни даже русской смутой, хотя несомненно тяготевшую и к Украине, и к России вообще.

Русские жители Украины и части Волыни задумали было поправить решение союзных держав, произведших первый раздел Польши. В 1773 году они составили акт великой исторической важности, к сожалению, остававшийся в нашей науке неизвестным до последнего времени. Это – полномочие избранным депутатам в Петербург от имени жителей воеводств: киевского, брацлавского, подольского и Волыни, т. е. от всей западной Малороссии, просить Екатерину II, чтобы потребовала у Польши отмены стеснительных ограничений в трактате 1768 г. прав свободы совести, т. е. права переходить в православие: „буде же польский главный суд не позволит на желание их учинить удовольствие, то они (малороссы) своим верющим листом дают депутатам право поддать их самодержавию российскому под вечное защищение и подданство“. Но это была напрасная или, лучше сказать, преждевременная по тогдашним соображениям попытка. В Киеве, куда депутаты прежде всего обратились с своим актом, русские власти потребовали выбросить последнее условие, и депутаты отправились в Петербург только с просьбой о защите их прав на спокойствие совести.

После первого раздела наступил как бы отдых для Польши от долговременных смут и тревог. Время этого отдыха продолжалось двадцать лет и ознаменовано в истории последнего времени Польши некоторыми полезными делами. Польша тогда испытала на себе силу соседей и убедилась, что нужно жить скромнее. С другой стороны, освобожденная от значительной части лишних, совершенно не польских областей, она тем удобнее могла заняться своими внутренними делами. Наконец, такому повороту много способствовало и то, что польские партии, убедившись в своей несостоятельности, легче сдвигались в одну и охотнее окружали своего злополучного короля, Станислава Понятовского. В самый год первого раздела Польша уничтожила у себя по решению папы иезуитский орден. Громадные имения его и капиталы теперь обращались на устройство училищ под управлением училищной комиссии, во главе которой стояли очень умные люди, как Конарский, Чацкий, Коллонтай. Тизенгаузен занимался приведением в лучшее состояние промышленности, сельского хозяйства. Король поощрял науки. При нем писал польскую историю Нарушевич, щедро поощренный и русской императрицей Екатериной II. Поговаривали тогда даже об обеспечении положения хлопов.

Но польская жизнь не так сложилась, чтобы поляки могли выработать действительное народное благо. Его не было и в то, видимо счастливое время. Всеми улучшениями пользовалось только шляхетство, поднимавшее бурю при одном слухе о предположениях облегчить крепостное состояние. Поэтому хлопство и теперь также страдало, как и прежде, особенно хлопство русское. Поляки живо помнили гайдамацкие дела, а русский народ, оставленный под властью Польши, в свою очередь, видел, что часть его уже достигла целей гайдаматчины и находится под властью России.

Как только униатские священники были выпущены из Бердичева (1773 г.) и русские войска стали выходить из русско-польских областей, так сейчас же налегло на эти области старое иго – уния со всеми жестокостями старого времени. Православные священники подвергались опять изгнанию, церкви обращались в униатские и замещались униатскими священниками, которые старались сугубо отомстить за недавние свои невзгоды и иногда даже превосходили польских мстителей за уманскую резню. Так в 1776 г. в том самом городе Умани, где происходила эта резня, целая группа униатских духовных замучила варварским образом уманского протопопа, Кирилла Зельницкого. Проповедники христианской истины и любви выламывали этому протоиерею суставы, плясали на нем, изломали грудь и выдавили внутренности. Вновь напуганный и давно уже измученный народ по старому бросился на восточную сторону Днепра, жаловался, и искал в тамошних церквах христианского утешения. Но поляки устроили строжайшую стражу у Днепра и преграждали сношения. В особенности они затрудняли присылку оттуда священников в приходы, занятые униатами. Тогда народ стал посылать своих кандидатов для рукоположения в Молдавию. Намножилось в Украине безприходных священников, часто далеко не высоких качеств по образованию, но как сталь твердых в православии и народности. Они прятались по хуторам, мельницам; но производили такое сильное действие на народ, что образованнейшие и хитрейшие униаты сознавались в своем бессилии побороть этих безприходных священников. Слухи в Молдавии о затруднениях в Украине добывать православных священников вызвали оттуда на помощь украинцам бывшего призрендского митрополита (в старой Сербии) Евсевия, великого искателя приключений и смутотворца, но в тоже время весьма образованного человека и великого ненавистника униатов. Евсевий в 1778 г. прибыл из Молдавии в Украину, утвердился в Немирове, открыл здесь в роде епархиального управления и в сопровождении вооруженной стражи из сербов, валахов, в немалом числе населявших Немиров, объезжал свою, самозванно открытую епархию, и жестоко расправлялся с униатами. Много хлопот он наделал и польскому, и русскому правительству, и только в 1781 г. его выжили из пределов польского государства.,

Эта новая и совершенно неожиданная смута, без сомнения, имела не мало влияния на то, что Екатерина решилась ускорить давнее уже предположение устроить новую православную епархию в русских областях, оставшихся под властью Польши. Православным епископом для этой епархии был назначен в 1785 г. слуцкий архимандрит, Виктор Садковский. Но и эта мера не установила спокойствия, не смотря на крайнее миролюбие русского правительства, не смотря даже на податливость перед поляками новоназначенного епископа, который с разрешения Екатерины принял польское подданство и всеми мерами старался жить дружно с поляками и даже униатами.

Назначение православного епископа для русских православных подданных в польском государстве составляет любопытную страницу в истории польских понятий о свободе совести. Оно произвело взрыв негодований и воплей. В переписке того времени доказывалось, что это противно и опасно для католической церкви латинского и униатского обряда и не должно быть терпимо. И не какие-либо невежественные фанатики высказывали такие мнения, а образованнейшие люди польского общества, окружавшие короля, и в числе их самые, по-видимому, гуманные униаты – униатский митрополит Смогоржевский и его ближайший поверенный при польском дворе, королевский секретарь, потом луцкий униатский епископ, Левинский.

У униатов, впрочем, негодование против назначения в Польшу православного епископа имело особый характер. Они боялись, что величественность православного архиерейского облачения и службы будет подавлять их – униатов, и сознание, что они, исказив в унии православные обряды, уничижили и ее и Себя, было так сильно, что даже такой чистокровный по воспитанию и жизни поляк, как Смогоржевский, стал изучать православные особенности устройства храмов, а Ленинский, когда его сделали викарным архиереем, стал просить дозволения служить в саккосе. В числе тогдашних униатов западной России оказался еще более сильный и, по всему видно, искренний реформатор унии. Это священник Туркевич, задумавший широкий план восстановления в унии всех православных обрядов с целью сближения униатов с православными и восстановления между теми и другими христианского мира. Но планы Туркевича не нашли себе поддержки в Малороссии, где он их развивал, и понятно почему. Не могла установить мира даже преобразованная уния там, где ее отвергали в самой сущности и желали прямо православия. Преобразование унии в смысле сближения с православием могло иметь смысл и жизнь там, где искажение унии сливало ее почти всецело с латинством и грозило ей с этой стороны гибелью. Так это было в белорусской стране и это дело тогда же, как увидим, поднимал новый и первый в России униатский епископ, Лисовский. В Малороссии планы примирения унии с православием наделали лишь беды и православным и униатам.

Поляки никак не могли себе представить, чтобы православный архиерей, хотя и принявший польское подданство, не был предан России и не действовал в Польше в русских интересах. Они окружали его цепью зорко следивших за каждым его шагом наблюдателей, к чему призваны были, между прочим, все монахи униатского базилианского ордена. Эти наблюдатели обратили особенное внимание на то, что Виктор пишет донесения в св. синод, и еще более на то, что он поминает русскую императрицу и празднует русские торжественные дни, и даже такие события, как русские победы в новой турецкой войне (1787 г.). Все это им казалось очень подозрительным. Подозрение еще более усилилось тем, что тогда, по случаю военных действий, в русских областях тогдашней Польши было опять много военных людей и торговцев из России, которые в столкновениях с поляками не затруднялись грозить им новою расправой с Польшей русской императрицы. Полякам представилось, что готовится новый бунт народа, а объезд Виктором в 1788 г. своей епархии представлялся им решительным с его стороны шагом к вызову этого бунта.

Польское правительство, находившееся под сильным влиянием начавшегося уже тогда, так называемого четырехлетнего сейма, постановило принять решительные меры против воображаемого бунта и столь же воображаемых руководителей его. Сеймовые маршалы издали прежде всего универсал, предписывавший всем выходцам из России, – торговцам и монахам удалиться из пределов Полыни в течение двух недель под страхом подвергнуться заключению в крепости, а все местные духовные должны были принести присягу на верность польскому королю и речи посполитой и впредь не поминать на богослужении царских особ иноземных. В тоже время дан был приказ арестовать Виктора. Он и был арестован с некоторыми членами его слуцкой консистории, но в начале же ареста от Виктора и его консистории потребовали издать духовенству указы, согласно вышеупомянутым требованиям. Это было исполнено, и Виктор затем препровожден в Варшаву для следствия и суда, где и просидел в тяжком заключении до 1792 г.

Приводить в исполнение указы Виктора и его консистории взялись сами поляки, и стали приводить к новой присяге не только духовенство, но и народ. При этом многие из них развернули поразительные свои способности вызывать бунты и, во всяком случае, тиранить невинных людей. Так, в Белоруссии особенно отличился польский поручик Мировский. Он изобрел свою присягу, требовавшую верности не только польскому королю и польскому государству, но и местному папу и его преемникам, и призывавшую все бедствия и казни на присягавшего и его дом, если он преступит эту присягу. Но кроме того Мировский и другие исполнители сеймового распоряжения касательно присяги предлагали присягавшим подписывать какие-то, неизвестные им пункты. Отказ вызывал казни, для чего заблаговременно приготовлялись розги, палки, а Мировский возил с собою даже палача и объявлял, что имеет над всеми право жизни и смерти.

Подобный образ действий особенно был опасен в Малороссии. Народ там с трудом привлекали к присяге; по с подписями на какие-то пункты дело было еще труднее. Народ думал, что ему предлагают подписываться на унию и решительно отказывался от подписки. Все русское население Польши приведено было этой присягой в страшное брожение, которое распространилось даже на униатское население волынской области. По крайней мере, чины польского правительства были в этом уверены, производили расследование, арестовывали и угрожали страшными муками многим униатским священникам.

Целая комиссия работала над разбором данных о бунте русского народа, написала и издала целое сочинение об этом, и представила сейму, который разобрал его, признал, что зло захвачено вовремя и 2 апреля 1790 г. маршалы сейма универсалами пригласили граждан польского государства возблагодарить Бога за избавление от угрожавшего бунта. Вслед за тем польский сейм преложил гнев на милость, призвал представителей православия на совещание об устройстве их самостоятельного церковного управления, составлен был проект, затем созвана в 1791 г. пинская конгрегация, которая под руководством польских комиссаров решила установить для православных Польши национальную церковь с зависимостью от константинопольского патриарха, с архиепископом, тремя епископами и многосложною низшею организацией, напоминавшей и протестантские общины, и униатские конгрегации, и польские сеймики, сеймы. Но этой национальной, сложно организованной церкви строго запрещалось самое существенное в ее жизни – общение с единоверною, русскою церковью. Это последнее запрещение, противоречившее самым основным началам православия вообще, и было главным вызовом ко всей этой сложной работе по устройству русской церкви в Польше. Наконец, среди более крайних ревнителей о восстановлении сил Польши стала бродить даже мысль об облегчении хлопа. Но это подняло целую бурю среди панов. Из среды панов, из полоцкого, например, воеводства, послам на сейм даже дана была инструкция, чтобы они всеми силами старались не допускать этой перемены, потому что хлопство необходимо для шляхетства, шляхетство погибнет при малейшей воле хлопства.

События показали, что и среди вышеупомянутых ревнителей широкой польской свободы крестьянская воля представлялась лишь как средство повредить России. Они видели и иные из них прямо высказывали, что Россия владеет умами и чувствами русского народа в Польше. Поэтому они думали, что если дать свободу русскому хлопу в Польше, то можно не только оторвать его от России, но идти с ним воевать самую Россию и разрушать ее. Очевидно, они думали повторить пугачевскую историю.

Вот, подлинная история Польши того времени внизу, в русском народе этого государства. Из нее можно видеть, каковы были задатки благ жизни для этого народа и какие в ней были настойчивые для России вызовы взяться опять за дела Польши и решить их по указаниям этой истории внизу, в самом народе.

Но кроме этой ясной и указывающей бесповоротное решение русско-польского вопроса, была еще другая, польская история наверху, в шляхетской среде, которая и тогда ослепляла у многих глаза для наблюдения и уразумения действительного хода дел, и до сих пор ослепляет.

Во время вышеописанных событий происходил четырехлетний, чрезвычайный сейм, завершившийся майской конституцией 1791 г. и затем вторым разделом Польши.

Польша, значительно объединенная в своих партиях, значительно ожившая в своем шляхетстве, естественно пожелала завершить здание своих улучшений, и решилась выработать новую политическую жизнь. В 1788 году составился для этой цели сейм, который превращен в бессменный, и четыре года работал над новою своею конституцией, которую наконец выработал и принял в 1791 г. 3 мая. По этой конституции Польша делалась монархическою страной с усиленной властью короля и его правительства и с более правильным парламентарным устройством, т. е. допущено решение дел но большинству голосов, а не по единогласному согласию, которое давало возможность самому негодному и даже подкупленному шляхтичу закричать: nie pozwalam! (не дозволяю), и весь сейм расстраивался.

Поляки превозносят свою майскую конституцию. Конечно, она имеет достоинства, особенно в сравнении с прежними порядками польской государственной жизни. Но считать ее образцом совершенства могут только одни польские шляхтичи. В ней сразу бросаются в глаза два капитальных недостатка. В ней нет свободы совести. Латинство в ней признается также фанатически господствующим, как и в старые времена. Иноверцам дается только частная, личная свобода в пределах веротерпимости, очевидно, по подражанию веротерпимости в России, но гораздо уже ее, т. е. без равноправности в государственной среде. Затем, в ней нет свободы хлопству. Допущено только облегчение, например, в том, что хлопа нельзя было убить безнаказанно, как в старые времена. Но известно, что это постановление сделано было еще на радомском сейме и сделано по настоянию представителя России, князя Репнина.

Мы знаем, в какие бедствия повергли многочисленные сеймовые сочинители конституции русского хлопа и всех русских польского государства перед обнародованием этой конституции и с каким законным правом русская императрица должна была теперь восстать против Польши, не смотря ни на какие ее конституции, и освободить от нее русский народ западной России, который Польша теперь не только отрезывала от России, даже в делах веры, но и собиралась поднять его против нее.

Русское правительство вполне тогда сознавало и это свое право и его обязательность. Никогда прежде Екатерина II не действовала но отношению к Польше с такою решительностью и в таком русском, народном направлении, как теперь. Она быстро заняла русские области Польши для окончательного присоединения их к России. Когда последовал в 1793 г. так называемый второй раздел Польши, то Екатерина велела отчеканить медаль с изображением карты отнятых областей и с надписью кругом ее: „отторженное возвратих“. Эта надпись была справедлива в том смысле, что в отнятых теперь у Польши областях не было ни одной местности, не принадлежавшей когда либо России, и что в этих областях, как увидим, жизнь восстановлялась с такою быстротой и силой, что не могло возникать никакого сомнения в прочности слияния с остальною Россией этих, некогда отторгнутых и теперь возвращаемых областей. Но эта надпись не верна в том смысле, что второй раздел не возвращал России всех русских областей Польши. По второму разделу к России отошли только часть Белоруссии по Динабург, Минск и Пинск, и часть западной Малороссии от Пинска до Каменец-Подольска почти по прямой линии. Остальная часть Белоруссии до Немана и дальше, и Волынь до Галиции и холмской области остались за Польшей. Не говорим уже о сейчас упомянутой Галиции, а также части холмской области, остававшихся еще от первого раздела за Австрией.

Неестественность второго раздела Польши еще больше увеличена была самими поляками и дипломатией того времени и увеличена до того, что совсем закрыла собой живое, историческое дело, – разрешение русско-польского вопроса.

После обнародования майской конституции многие поляки, поборники старых польских порядков, стали жаловаться соседним правительствам на незаконность преобразований, произведенных в Польше четырехлетним сеймом, и призывали их восстановить этот старый порядок с историческим польским правом кричать: nie pozwalam! К честным поборникам польской старины сейчас же присоединились поляки продажные, для которых деньги заменяли и всю нравственность, и все, что есть дорогого в родине. Дипломатия, т. е. собственно прусская, тем более обрадовалась этим жалобам, что еще в 1768 году ей удалось навязать Польше тягостное и беззаконное обязательство – не изменять своего внутреннего управления. Это давало предлог и Пруссии и Австрии поживиться теперь на счет Польши.

Таким образом, все дело второго раздела Польши перенесенное в область шляхетства и дипломатии, переставало быть исключительно русским делом, каким ему следовало быть, обращалось в общее дело соседей Польши, и разделу подвергалась уже и чисто польская земля, с польским народом, на историческую гибель в чужом, германском мире. Понятно, что рассматриваемый с этой шляхетской и дипломатической точки зрения второй раздел Польши представлялся делом измены дурных поляков и еще больше делом дипломатических интриг и неправд.

Поляки после этого раздела пришли в крайнее ожесточение и стали в положение людей, которые, постоянно теряя, сами вызываются на дальнейшие потери и отчаянно защищают последнюю мелочь. В 1794 году они собрали оставшиеся у них силы, увлекли и своего короля Станислава, и восстали против России и Пруссии. Известный Костюшко стал во главе восставших и даже кликал клич, но напрасный, к польскому простому народу. Союзники опять подавили поляков, причем особенно много сделал наш знаменитый Суворов.

Польша подверглась в 1795 г. третьему разделу, и на этот раз разделена уже вся. Россия получила западную часть Белоруссии и восточную Литвы до Немана и Вильны и Малороссию по западный Буг. Пруссия прибавила себе за-неманскую Литву, большую часть северной половины Польши с Варшавой, и сумела ворваться даже в пределы белорусского племени – Подлесье и врезалась даже далее на юго-восток, в нынешний белостокский уезд гродненской губернии. Австрия приобрела юг Польши – краковскую область, радомскую губернию и тоже еще более врезалась в русскую землю – холмскую область.

Польша кончила свое старое существование. Самое имя ее было уничтожено. Над ней совершился исторический приговор, давно заявленный историей и давно требовавший разделения ее, как польско-русского государства, на две части: русскую и польскую. Это был неминуемый приговор. Но к этому приговору, который мог бы и не касаться политической жизни чисто польской части Польши, Пруссия прибавила свою давнюю страсть живиться западно-славянскими землями, а примеру Пруссии последовала и Австрия, которая, как известно, вся сложена из различных кусочков и для которой все равно, какие получаются кусочки чужой земли, лишь бы получались.

Погибло польское государство, но не погиб польский народ, хотя и безмолвно присутствовавший при погибели своего отечества. В следующий раз мы увидим, как вырабатывалась снова польская государственность и вырабатывалась ли она из польского народа и на польской ли земле?

Положение русских областей, отошедших от Польши после разделов этого государства. Оживление русских сил в народе. Воссоединение униатов в Белоруссии. Искусственное препятствие этому. Громадное воссоединение униатов в Малороссии. Система управления при императрице Екатерине. Русская колонизация. Положение областей чисто польских под властью Австрии и Пруссии. Решительная невозможность развиваться в них мысли о восстановлении польской государственности. Мысль эта развивается на русской почве. Перемены в управлении западной России при императоре Павле. Адам Чарторыйский. Его дружба с императором Александром 1. Новые перемены в управлении западной России. Научное преобразование в воспитании юношества в западной России. Польские политические надежды на императора Александра I-го. Надежды на Наполеона. Герцогство варшавское. Польское царство. Волнения поляков, закончившиеся восстанием 1831 г. Народная история западной России того времени. Положение униатов после Екатерины. Бедствия их от латинян. Партия униатская, старающаяся защищать унию от латинства и сблизить с православием. Митрополит Ираклий Лисовский; епископ Красовский. Неудачи их. Деятельность Иосифа Семашки. Новое воссоединение униатов. Заключение²⁸.

В заключение нашего исторического очерка западной России, расскажем, как возникла и стала осуществляться мысль о восстановлении польской государственности после разделов Польши. Мы увидим, что эта мысль развилась на русской почве, в западной России, почему этот вопрос и касается близко этой страны. В настоящем нашем рассказе, как и в предыдущем, мы опять увидим две истории, – шляхетско-польскую, которая разработана в бесчисленных сочинениях, и народную, западно-русскую, скрывающуюся до сих пор в архивной пыли.

Разделы Польши были для нее страшным, потрясающим ударом. Погибла государственность, построенная веками, но, что было еще хуже, быстро стало погибать вместе с государственностью и то, что давало ей жизнь, – быстро стали погибать полонизм и латинство этого государства. Особенно легко и быстро эта погибель происходила в областях, присоединенных к русской империи, – в западной России, где народное и религиозное единство дало русскому правительству твердую опору для действий. Следующие факты подтверждают нашу мысль.

Едва последовал первый раздел Польши, т. е. едва присоединена была к России северо-восточная часть Белоруссии, как уния в этой стране стала исчезать без всяких усилий со стороны русского правительства и без всякой заботы о сохранении ее со стороны униатов. Она, без всякого сомнения, и совершенно исчезла бы, если бы гибель ее не была задержана самым неожиданным образом со стороны Екатерины. Присоединяя к России по первому разделу часть польского государства, Екатерина издала свой знаменитый указ о веротерпимости, по которому все спокойно должны были оставаться в своей вере. Этот прославленный всеми указ повел к вопиющей неправде в Белоруссии. Он насильственно задержал в унии десятки тысяч народа, с великим нетерпением дожидавшегося раздела Польши, чтобы бросить унию, а теперь он должен был оставаться в ней. Восемь лет Георгий Конисский умолял отворить двери в православие этим узникам унии, обращавшимся к нему с просьбами целыми приходами, и только в 1780 г. двери эти были отворены. В тоже время Екатерина II сделала другую ошибку, еще труднее поправимую. Чтобы надежнее привлечь к России поляков Белоруссии и отвлечь их от польского фанатического духовенства, Екатерина не уничтожила в этой стране иезуитов, а, напротив, вверила им воспитание белорусского юношества, а остальную латинскую иерархию Белоруссии старалась направить на путь самостоятельной, независимой от папы жизни под руководством известного, гуманного латинского митрополита, Сестренцевича. Иезуиты – эти всемирные развратители верующих латинского закона – страшно развратили белорусскую интеллигенцию, приготовили фанатиков и латинства и полонизма, а гуманный Сестренцевич стал силою загонять в латинство униатов. Сдавленные со всех сторон униаты сами стали защищать себя. Между ними обнаружилось явное стремление к очищению унии от латинских особенностей и к сближению ее с православием. Управлявший этою группою униатов и руководивший этим направлением Ираклий Лисовский, сперва архимандрит, потом епископ и, наконец, митрополит униатский, с которым еще познакомимся ближе, возбуждал в латинянах и друживших с ними униатах остальной части западной России жестокую ненависть. Они выдумывали против него самые утонченные интриги. Так напр., они переписывались между собою, как бы помешать Лисовскому получить епископский сан, и придумали выставить следующее препятствие. Зная, что Лисовский не имеет шляхетства, они думали убедить русское правительство, что нешляхтич не может быть епископом по древним обычаям униатской церкви и что поэтому русское правительство не должно допускать Лисовского к епископскому сану.

Направление дел в восточной Белоруссии, подвластной уже России, производило сильное влияние на народ остальных областей западной России, бывших еще под властью Польши. Народ в этих областях, особенно в Малороссии, рвался тоже из унии в православие. Русское правительство, старавшееся, очевидно, не раздражать поляков, сильно сдерживало этот порыв народа, обставляло присоединение разными формальностями, которые так пугали православную иерархию, что, например, минский епископ Виктор, присоединивший однажды четырех униатов, по необходимости, со страхом писал в Петербург, чтобы его за это не осудили. Но народ не хотел знать дипломатических расчетов и требовал присоединения к православию. Сохранилось много прошений, поданных народом в этом смысле. В прошениях этих так подробно рассказываются время и способ насильного обращения народа в унию и его неизменное желание бросить ее, что сомневаться в верности их невозможно. В этих прошениях нередко высказываются очень замечательные вещи. В некоторых говорится: „когда же и для нас взойдет солнце, когда же и мы будем присоединены к единоверной России, избавимся от ига польского“.

Когда же, наконец, это желание народа сбылось, последовали второй и третий разделы, то во многих местах уния исчезла мгновенно. Целые десятки тысяч народа вдруг присоединились к православной церкви. Не успевали присылать православных священников. В течение полутора года, в 1794 и в начале 1795 года, присоединилось к православию больше трех миллионов униатов без волнений, без пролития крови. Это – беспримерное явление в истории! Тут бессильны все возражения. Так мгновенно не совершаются крупные факты путем насилий, приказов. Мы этим, конечно, не отвергаем мелких злоупотреблений и насилий. Они происходили, но почти исключительно только в конце этого периода крупного воссоединения униатов, именно в 1795 году. В это время число желавших присоединиться приходило к концу, оставались более утвердившиеся в унии; а между тем назначены были новые духовные православные власти, которые естественно желали взяться за дело усердно. Впрочем, так как русское правление тогда еще не было везде организовано и духовным властям не могло быть оказываемо твердое содействие, то злоупотребления их но делу о воссоединении униатов принимали очень оригинальный характер, живо напоминавший дела западной России во времена польского государства. Вот как обыкновенно происходили насильственные воссоединения: православные узнавали, например, что в таком-то приходе есть желающие принять православие. Составлялась экспедиция из священников, причетников, отправлялась туда и приступала без дальних околичностей к освящению униатской церкви. Если желавших православия было большинство в этом приходе или они были сгруппированы подле церкви, то православие восстановлялось; но если было наоборот, то униаты прогоняли экспедицию и оставались в унии. До какой простоты иногда доходило дело, можно судить потому, что в одном месте православные священники, уже приступившие к освящению униатской церкви, принуждены были спасаться бегством и переплывать через реку. Эту сцену устроили им польские папы, но суда не было никакого и церковь осталась униатскою. Уния оставалась только в западной части западной России, в областях, более ополяченных и олатиненных. Вся же Малороссия и восточная часть Белоруссии как будто не знали унии. Народная русская сила воскресла здесь вдруг, сбросила с себя с поразительною легкостью не только государственное, но и духовное польское иго.

Одновременно с оживлением народа быстро подвигалось оживление западной России и в других сферах. Императрица Екатерина II уничтожила здесь литовский статут, заключавший в себе, правда, не мало древних русских начал, но заключавший также очень много и латино-германских начал. Вместо статута введено было русское право. Назначались русские чиновники и, мера особенно важная, были раздаваемы русским людям королевские и конфискованные имения. Таким образом, одновременно с русским управлением, полагалось прочное начало образованию русской общественной силы. Нет сомнения, что весь этот порядок вещей быстро повел бы к тому, что полонизм в западной России исчез бы бесследно, и это тогда тем легче могло совершиться, что многие тогдашние западно-русские поляки были поляками только по имени и по шляхетским притязаниям, а на деле были русскими, даже большею частью не знали польского языка.

Само собою очевидно, что при таком направлении дел невозможно было полякам западной России думать о восстановлении польской государственности. Такой мысли предстояло развиваться разве на чисто-польской земле, среди польского народа. Но эта земля и этот народ тогда разделены были между двумя государствами, Австрией и Пруссией, которые за недостатком народной опоры в польских своих владениях, тем с большими усилиями старались прочно организовать в них свое управление. Они двинули против польского элемента силу искусной своей государственности и своей высокой цивилизации. Польше под их властью было несравненно тяжелее жить, чем под властью России, и еще труднее было воскрешать здесь свою государственность. Стали они воскрешать ее не на своей чисто-польской земле, под властью немцев, а у своих сострадательных братьев – русских славян, на русской земле.

Ошибки Екатерины II в делах западной России сохраняли долго свою силу, а умная сторона ее управления просуществовала недолго. Она быстро начала изменяться со вступлением на русский престол Павла Петровича. Самые благородные и самые гибельные для западной России побуждения заставили изменить умную систему управления Екатерины. Поляки возбудили в императоре Павле сильное сожаление к их печальной участи. Он стал освобождать из изгнания в Сибири многих из них и возвращал им конфискованные имения, из которых выводил русских людей, вознаграждая их имениями внутри империи. Таким образом, Россия дважды окупала благородное сострадание к полякам. Затем, император Павел восстановил в западной России литовский статут, что бесспорно радовало в областях, недавно его оставивших, но в восточной Белоруссии введение статута приводило в отчаяние, – так там отвыкли от него.

Удаление из западной России более влиятельных русских людей и восстановление польских порядков жизни, естественно, само собою, вело к тому, чтобы эта страна очутилась снова под польским влиянием и в польских руках. Два обстоятельства сразу упрочивали то и другое еще при императоре Павле. Поляки при нем введены в русское дворянство и русское чиновничество²⁹. Перед ними открылась вся широта прав русского дворянства и стремлений русского чиновничества. Их власть в Западной России на деле стала гораздо сильнее, крепче, чем во времена польского государства. В этом не трудно убедиться, если вспомнить, что тогда было в России крепостное право, которое должно было лечь новою тягостью на западную Россию. Польское хлопство – неоспоримо худшее состояние, чем крепостная зависимость в России; но при слабости польского государства, особенно при его разложении, хлопство в западной России часто было очень страшно панам. От него они часто не могли спокойно спать и потому принуждены были иногда против воли давать ему льготы. Россия с своей государственной организацией, полной силы и способной всегда восстановить порядок, избавляла польских панов от этого страха. Они могли спокойно давить хлопа, лишенного всякой возможности и надежды обуздать пана. В довершение всех бедствий западной России, к императору Павлу нашла доступ и латинская иерархия. В те времена, в девяностых годах прошедшего столетия, французская революция была в разгаре. Престолы соседних государств шатались и всем было ясно, что подкапывает их сила, носящая знамя неверия. Вопрос о дружном соединении всех верующих без различия вероисповеданий, был тогда самым естественным и животрепещущим. Император Павел избран был гроссмейстером мальтийского ордена. Латиняне были им обласканы. Иезуиты забрались во дворец. Православная пропаганда по делу об униатах приостановлена. Латинские епископии, несколько стесненные при Екатерине³⁰, получили старые льготы, униатские епископии и митрополия восстановлены. Словом, западная Россия едва сделала решительный шаг к восточной России, как столь же решительно должна была отступить назад к Польше. В ближайшем однако будущем ее ожидало положение, которое представляет нам еще более светлый образец благородства и еще более мрачное зло для западной России.

Еще при императрице Екатерине приехало в Петербург из-заграницы одно польское семейство. Побудила его к этому угроза конфисковать его обширные имения, если оно останется заграницей. Это было семейство Чарторыйских. Молодой Чарторыйский – Адам поступил на русскую службу, вращался при русском дворе и сблизился с тогдашним великим князем Александром Павловичем, будущим русским императором. Между ними завязалась тесная дружба. Деревья Таврического сада чаще всего были свидетелями задушевных бесед молодых друзей. Главный предмет этих бесед известен; он передан самим Чарторыйским и его жизнеописателями. Ополячившийся западно-русский князь, Чарторыйский изливал свое горе по поводу бедствий поляков и Польши. Будущий русский император с благородством и теплотой, которыми так полна была его душа, сожалел об этих бедствиях и высказывал желание облегчить их. По-видимому, искренность и сочувствие соединяли крепко обоих друзей. Эти свойства действительно были и высказывались во всей полноте и блеске со стороны Александра Павловича, но в душе поляка Чарторыйского основала свое гнездо самая ядовитая змея. Он, конечно, не мог быть совершенно равнодушным, особенно в молодости, к такому человеку, как император Александр Павлович; но и в молодости, а тем более потом, Чарторыйский сумел соединять привязанность к русскому императору с непримиримою ненавистью к России. С такою дружбою, вмещавшею непримиримые принципы и недостойною всякого честного человека, Чарторыйский находил возможным выдвигаться на государственной русской службе, быть даже в положении русского министра иностранных дел.

Влияние Чарторыйского быстро повело к расширению польских прав в западной России и круга действий польской силы. Польское управление восстановлено в западной России во всей почти старой полноте. Дозволено дальнейшее восстановление литовского статута с сеймиками для выбора судей и разных чиновников. Русское управление в стране подкапывалось этим путем в самом корне. Все важнейшие отрасли управления перешли в руки поляков. Поляки оказались везде наверху над русским народом.

Понятное дело, что одна эта перемена дел возбудила роскошные надежды поляков, а дружба Чарторыйского с императором Александром и положительные уверения его друзей, что Польша будет восстановлена, закрепляли их самым прочным образом. Оставалось только, в полной уверенности и спокойствии, готовить средства для будущей Польши. Чарторыйский занялся этим приготовлением в самых широких размерах, и развернул его на всем пространстве западной России. Он занялся приготовлением для будущей Польши молодого поколения в этой стране.

В 1803 году восстановлена была Виленская иезуитская академия под именем университета. Иезуитская сущность – подавление в стране всего русского, православного – осталась в новом университете неприкосновенною, только обставлена была современными научными усовершенствованиями и воплощена больше прежнего в полонизации. Польская национальная наука выступила в виленском университете в таком величии, в каком никогда не являлась во времена польского государства. Тут собраны были лучшие дарования, тут было все разнообразие высшего заведения, совмещена была даже латинская и униатская академия под именем главной семинарии, – и все венчалось видимою свободою и гуманностью. Чарторыйский сделан куратором этого обманчиво-величественного заведения.

На другом пункте западной России, в Малороссии, именно, в Кременце, подле древней православной обители почаевской, давно уже, впрочем, захваченной униатами и бывшей тогда в их руках, устроилась главная колония виленского университета – кременецкий лицей под управлением Чацкого, главного советника Чарторыйского или, лучше сказать, руководителя его. Таким образом, все лучшие силы западной России, искавшие широкого развития путем образования, попадали в одно из этих двух роскошных гнезд полонизма и вырастали в них поляками, мечтавшими о восстановлении Польши.

Чарторыйский однако не ограничился лучшими молодыми силами западной России. Его система образования была гораздо шире; она захватывала все, что только в западной России стремилось к какому бы то ни было образованию. Виленскому университету подчинены были все училища западной России. По старым польским понятием, образование юношества, особенно среднее и низшее, должно было находиться в руках духовенства. В западной России, как мы знаем, были опытные специалисты в этом деле – иезуиты. Но иезуиты не нравились Чарторыйскому. Их теория была слишком широка, могла возвышаться даже над интересами Польши, чего особенно нужно было бояться в то время, когда иезуиты пользовались теплым приютом в России. Пропаганду в России и, следовательно, благоволение к России они могли, по крайней мере, на время поставить выше чисто-польских стремлений Чарторыйского. Чарторыйский отвернулся от иезуитов и оперся на другой воспитательный орган латинства – орден пиаров, которые тоже давно уже занимались в бывшем польском государстве образованием, в подрыв иезуитам, и после изгнания иезуитов везде заменили их. Не имея таких всемирных целей, как иезуиты, пиары больше примыкали к национальным интересам Польши и очень нравились полякам особенно потому, что в своей системе образования охотно допускали научные усовершенствования, которых не терпели иезуиты. Чарторыйский вверил пиарам среднее образование и стал устроят для них заведения в роде гимназий по всему пространству западной России.

Наконец, последняя, самая гибельная мера Чарторыйского была следующая. Основною мыслью его было слияние в западной России всего русского с польским. Этой цели больше всего могли содействовать училища пиаров, но они не так удобно могли захватывать русскую массу людей. Как монахи латинские, они значительно были чужды русским. На русских гораздо удобнее и полнее могли действовать монахи униатской церкви, – базилиане. Этот орден, вместе с чисто-иезуитскими и польскими началами, сохранял, хотя и в искаженном виде, восточные, русские обряды. Народ русский легче мог отдаваться им, не замечая действительного их направления. Чарторыйский понял это громадное значение базилианского ордена и позаботился об умножении и устойстве его училищ. Такие училища были во всех важнейших базилианских монастырях.

Таким образом, в руках партии Чарторыйского было сосредоточено высшее образование западно-русского юношества и многочисленные средние учебные заведения, пиарские и базилианские. Все эти заведения поставлены были в очень хорошее положение по средствам. Русское правительство не жалело денег. Чарторыйский, кроме того, по указанию Чацкого, нашел местные богатые средства. Он привел в известность, какие когда-либо сделаны были разными лицами пожалования в пользу образования, зачисленные на имения жертвователей, и потребовал, чтобы все подобные суммы были выплачиваемы. Для понуждения неисправных плательщиков употреблялась русская сила.

Благодаря всем этим мерам Чарторыйского, польский дух в западной России стал оживать и крепнуть во всех сферах общества, проникая быстро в самые непочатые слои сохранявшейся до тех пор русской жизни. Убеждение в восстановлении Польши не допускало уже никакого сомнения. Все уверены были, что император Александр осуществит эту мысль в самом скором времени. Когда император в 1805 году отправлялся в Австрию для борьбы с Наполеоном и проезжал австрийскую Польшу, то поляки с неописанным восторгом встречали его, как воскресителя их нации. Впрочем, и тогда уже чувства их начали двоиться. Те же надежды возбуждал в них и Наполеон I. Надежды эти сбылись, по согласию обоих императоров, в 1807 году. При заключении тильзитского мира восстановлено было из частей прусской и австрийской Польши варшавское герцогство. В 1809 году по венскому миру оно было увеличено на счет Австрии краковской областью. Хотя Наполеон далеко не выполнил желаний поляков, но обаяние его на них стало брать решительный верх над обаянием, какое производил прежде император Александр. Такой перемене не следует удивляться. Народные чувства благодарности очень редко бывают добродетелью; они обыкновенно неразрывно связаны с выгодой. Но поляки в своей неблагодарности к русскому императору зашли слишком далеко. В 1812 году они со рвением кинулись в борьбу Наполеона с Россией и везде давали себя знать русским своими жестокостями. В Москве народ особенно ненавидел и боялся тех французов, которые понимали по-русски и говорили по-русски. Это были поляки. Поход Наполеона на Россию, как известно, кончился неудачно. Б том же году сам он и остатки его громадной армии побежали назад. За ними пошли русские войска и заняли всю Польшу. Они пылали народною ненавистью к неблагодарной стране и готовы были превратить ее в пустыню. Но Польшу спас от этого бедствия тот же император Александр. Его не изменила польская неблагодарность. Он остался для поляков тем же благодетелем. В 1815 году, на венском конгрессе, он преодолел все препятствия и восстановил герцогство варшавское, под именем царства польского, с присоединением его к России. В том же году новому царству дана была конституция. Великий князь Константин Павлович поставлен во главе его по военному управлению. На венском конгрессе обещано было расширение царства. Все поляки понимали это обещание так, что к царству будет присоединена западная Россия. Сам император Александр как бы утверждал в этой мысли поляков, и подчинил Константину Павловичу прилегающие к Польше западные губернии, впрочем, в военном, а не в гражданском отношении.

Новое польское государство начало самостоятельную, конституционную жизнь. Но, как известно, жизнь эта с каждым годом развивала в поляках большую и большую ненависть к России. Партия недовольных росла по часам, образовалось неодолимое противодействие России, быстро развивались тайные общества. В 1821 году пришлось распустить сейм, пришлось заняться потом расследованием тайных обществ. В 1825 г. сейм был снова открыт, но необходимо было сделать его уже негласным. Со вступлением на престол императора Николая дела не улучшились. На поляков не подействовали ни торжественная коронация императора в Варшаве польским королевским венцом в 1829 году, ни обещание соблюдать все права Польши. В конце следующего 1830 г. вспыхнуло польское восстание.

Быстрое оживление, блеск и шум польской партии в западной России этого новейшего времени, т. е. со времен императора Павла, совершенно заслонили собою народную западно-русскую историю. Она как будто кончилась в это время для потомства. Но на деле было иначе. Народная, западно-русская история в это время развивалась своим старым путем и развивалась несравненно больше и живее, чем думаем мы – недавние потомки людей того времени, забывшие изучать дела западно-русские под слоем польским. Развивалась эта история, как и в старые времена, в форме религиозной, – в униатском вопросе.

Положение униатской церкви, с конца царствования императрицы Екатерины II, было следующее. Для управления латинянами русской империи устроена в Петербурге римско-католическая коллегия. Этой коллегии подчинена была и униатская церковь. Такого важного шага, чтобы униатская церковь управлялась латинской иерархией, никогда не могла достигнуть Польша. Понятно, что положение западно-русских униатов, при таком управлении, должно было сделаться очень бедственным при первой ослабе, попущенной латинской иерархии. Ослаба эта, как мы говорили, сделана при императоре Павле. Тогда же она отразилась и на униатах. Император Павел, как человек прямой и решительный, не мог понять такого двуличного и неопределенного вероисповедания, как униатское, и отзывался об униатах, что это – ни рыба, ни мясо, т. е. что нужно быть или православным или латиняном, а не униатом. Эта фраза как нельзя более оттенила тогда историческое развитие унии. Уния в те времена явно направлялась к православию. Поляки, естественно, желали повернуть ее к латинству. При Екатерине уния пошла по первому пути. Теперь поляки повернули ее на второй, пустили в ход объяснение, что само русское правительство желает, чтобы униаты делались латинянами и, не дожидаясь их согласия, силою обращали в латинство целые униатские приходы. Униаты возопили. Во главе их, как мы знаем, стоял Ираклий Лисовский, человек неспособный поддаться внушениям латинян. Он стал особенно ревностно действовать в следующее царствование, при императоре Александре I. В 1803–5 гг. Лисовский подавал прошения с жалобой на угнетение униатов со стороны латинян. Тогда же он добился разрешения приехать в Петербург и открыл правительству поразительные вещи, именно, что латиняне успели насильно обратить в латинство двадцать тысяч униатского народа. Лисовский умолял избавить униатов от латинской опеки и подчинить их управлению святейшего синода. В 1811 г., приближаясь к смерти, Лисовский сделал завещание, в котором умолял русское правительство спасти унию от латинской гибели, по крайней мере, вверить управление ею после его смерти такому человеку, который бы любил в унии восточные обряды и охранял их от латинских искажений. Он указывал в этом случае на полоцкого епископа Красовского. Господство Чарторыйского, а потом военные времена с 1812 г. делали невозможным серьезное изучение униатского вопроса и надлежащее внимание к нему. Униатское управление осталось при римско-католической коллегии. Образован был только в коллегии особый униатский департамент, в котором заседали одни униаты. Но эти члены униатского управления не могли иметь силы. Они должны были представлять свои дела в общее собрание коллегии, где латинское большинство членов уничтожало все униатские распоряжения, направленные против латинян. Красовский не только не был сделан митрополитом, но предан суду и изгиб в Луцке, куда был перемещен после суда.

Но голос Лисовского и Красовского не замер. За ними стояла значительная униатская партия, жаждавшая избавления от позорного латинского и польского рабства. Это было лучшее белое духовенство униатской церкви. Лисовский и Красовский ратовали вверху; белое униатское духовенство ратовало внизу, где оно находило себе врагов, еще более опасных, чем латиняне, в монахах униатских – базилианах. В одной из отдаленнейших тогда униатской епархии, брестской, по счастливому случаю, управление было в руках белого духовенства. Монахи-базилиане, поработившие себе почти все пространство западной России, где только были униаты, смотрели очень враждебно на такое управление брестской епископии и хотели уничтожить его. Члены брестской капитулы в 1819 году подали тогдашнему униатскому митрополиту Булгаку объяснение, в котором изложили с необыкновенным знанием дела всю историю бедствий белого униатского духовенства от монахов-базилиан. Это новое заявление прав на жизнь также пропало, как и прежние, но пропало только для ближайшего времени. Оба протеста: протест Лисовского и протест против рабства лучшей части униатской церкви, белого духовенства, от монахов-базилиан послужили основными принципами для деятельности нового лица, выступившего на борьбу против этих зол, – для деятельности знаменитого, приснопамятного митрополита литовского, Иосифа Семашки.

Начало деятельности Иосифа Семашки, по вопросу о воссоединении униатов, относится к 1827 году. В это время Иосиф Семашко заседал в римско-католической коллегии во 2 (униатском) департаменте ее, в качестве депутата от униатов, как каноник луцкой епископии. Несправедливости латинян по отношению к униатам, в особенности дело Красовского и совращение двадцати тысяч униатов, привели его в негодование и сильное раздумье над несчастною судьбой униатской церкви. То и другое луцкий каноник высказал тогдашнему директору департамента исповеданий, Карташевскому и, по совету его, изложил в виде докладной записки. Записка была представлена государю Николаю Павловичу и обратила на себя надлежащее внимание; но не легко было сделать из нее практическое приложение, потому что многие тогда еще находились под влиянием направления Чарторыйского и считали неуместным помогать русскому пароду западной России вопреки интересам польской и латинской партии в этой стране. Подобной щекотливости не имел тогдашний управляющий иностранными исповеданиями, а потом министр внутренних дел, Д. Н. (впоследствии граф) Блудов, – друг лучших тогдашних русских писателей и русских людей, Карамзина, Жуковского и других. Он принял на себя униатское дело и с тех пор до 1836 года постоянно работал вместе с Иосифом Семашкой. В 1827–30 году приняты были следующие меры:

Униатская церковь отделена была от латинской учреждением униатской коллегии, запрещением смешения в служении и совершении обрядов духовенства той и другой церкви, уничтожением панского ктиторства над униатскими церквами.

Ослаблено значение базилианского ордена закрытием большей части базилианских монастырей.

Положено начало образованию нового униатского поколения в новом духе основанием в 1828 г. жировицкой униатской семинарии.

Все эти меры, как естественно было ожидать, вызвали самые усиленные интриги со стороны польской и латинской партий. Через Варшаву пущено было в самые высшие правительственные сферы анонимное письмо, в котором стремление униатов к православию представлялось недостойной интригой белого духовенства против монахов-базилиан, а базилиане выставлены, как неутомимые двигатели истины и просвещения, и сравнены с иезуитами латинской церкви. Последняя фраза погубила все дело. Русское правительство теперь ясно поняло, что такое базилиане. В отчаянии базилиане решились на невероятную меру: они предложили святейшему синоду взять их орден в свое управление, только бы его не подчиняли белому униатскому духовенству, т. е. епархиальному управлению. Поляки между тем подстерегали ревнителей православных обрядов между униатскими священниками и нередко расправлялись с ними самым бесцеремонным образом. Сохранилось несколько дел об истязании священников и крестьян за приверженность к православным обрядам. Униатское духовенство однако не унывало. Оно встречало с сочувствием преобразования в униатской церкви. Ослабление власти латинян, падение ненавистных базилиан, надежда улучшить свой страшно жалкий быт материальными средствами базилианского ордена – все это были такие перемены, которые не могли не возбуждать радости в душе тех бедных, задавленных униатских священников, которые стояли ближе к народу и к своей древней русской вере.

Польское восстание 1831 года резко изменило это естественное, постепенное православное развитие унии... Польская смута показала правительству, как нельзя яснее, всю опасность латинского направления в унии и всю благотворность для России воссоединения униатов. Воссоединение таким образом получило в высшей степени политическое значение. Правительство не могло не желать ускорения униатского дела и не удвоить своего содействия ему. В этом убеждении правительство было утверждено и православными архиереями, бывшими тогда в нескольких пунктах западной России: в Могилеве, Полоцке, Минске, Житомире. Все они следовали старым обычаям и восточной и западной России прямо обращать в православие, и занимались этим делом с большим или меньшим успехом. О готовившемся другом, постепенном воссоединении униатов они долгое время не знали и естественно находили много странного в том оживлении униатской церкви, какое возбуждал в ней Иосиф Семашко, приобретавший везде большую и большую силу. Все это создало множество совершенно напрасных недоразумений и даже враждебных чувств. Униатское духовенство оскорблялось всяким случаем прямого обращения народа в православие. Деятели воссоединения поставлены были в неприятную необходимость или вести борьбу с православными властями ко вреду собственного дела, или уступать им к соблазну между униатами. Польская латинская партия воспользовалась этим разладом и удвоила свои усилия, чтобы в деле воссоединения выместить свои неудачи в восстании 1831 г. Она стала заботливо распространять мнение, в сущности совершенно верное, но изуродованное и сильно смущавшее многих униатов, что деятели униатские, очищавшие унию от латинства, тоже делают, что и православные власти, что всех ожидает то же самое, говорили они, насилие совести, причем постоянно выставляли на вид, как грешно нарушать присягу папе, данную при рукоположении в священнический сан. Оставшиеся базилиане и особенно безместные вдовые униатские священники, которых было очень много при более богатых униатских церквах и при костелах в должности викариев, рассыпались по всей западной России с проповедью против воссоединения. Паны и ксендзы давали им убежище, пересылали одни к другим. Не говорим уже об агентах чисто латинской веры и чисто польской крови.

Само собою разумеется, что при таком порядке вещей деятелям воссоединения было необыкновенно трудно развивать между униатами общественную, православную силу. Злоупотребления и интриги становились им поперек на каждом шагу. Число людей, преданных делу воссоздания в унии древне-восточного строя, против которого не могла заговорить совесть ни одного честного униата, уменьшалось самым искусственным образом. Деятели воссоединения пришли к убеждению, что почва у них выхватывается из-под ног наибеззаконнейшим способом, но в то же время столь искусным, что святое, вековое дело западно-русской жизни может погибнуть. Под влиянием этих опасений, которых силу может понять только тот, кто хорошо знает польскую крамолу того времени, они согласились на ускорение дела о воссоединении униатов, согласились дать ему бесповоротное направление. В этих видах в 1834 г. составлен был собор униатских властей в Петербурге, и на нем решено ввести в униатскую церковь немедленно православное устройство храмов и употребление православных книг московского издания.

Эта мера, при всей своей соборной санкции, требовала самой благоразумной осторожности. К сожалению, этой осторожности не имели многие низшие исполнители униатские и еще меньше имели ее чиновники, которым поручено содействовать униатским благочинным. Польская латинская партия воспользовалась и этим обстоятельством. Под ее руководством олатинившиеся униатские священники стали возмущать своих собратий священников народ и разными искусственными мерами составлять протесты. Таких, особенно шумных протестов было два: один в Новгородке в 1834 г., большинство членов которого не знало, что подписывает, и другой в Церковне в 1838 г., где в числе подписей нашлись имена людей, не владевших рукой. Быстрый разбор дела на месте и наказание виновных в подстрекательстве немедленно разрушали эти интриги. Но гораздо труднее было улаживать те дела, в которые замешивали народ. Народ этот, как известно, был тогда в крепостном состоянии у польских панов. В силу этого права паны секли народ за всякое сочувствие к православию и силою посылали его препятствовать переустройству униатских церквей по православному. Всем было ясно, что народ настрояют и увлекают в это дело паны; но не всегда можно было доказать это, потому что паны грозили адской крепостной мукой тем крестьянам, которые бы их открыли. Практические русские чиновники разрешали эти затруднения так, что и сами иногда наказывали крестьян, и крестьяне получали возможность убеждать своих панов, что принимают православие невольно. Мы не можем здесь вдаваться в подробности, которыми полны многочисленные, прочитанные нами дела; но мы уверяем читателей, что никакая история не представляет такого адского, чудовищного сплетения интриг, как простейшая история воссоединения западно-русских униатов, и что этой простоты, а равно и адских интриг невозможно понять, опуская из виду польский иезуитизм и крепостное право, бывшие тогда в такой силе в западной России. Деятелям воссоединения, среди всех этих обстоятельств, приходилось испытывать много мук и много нужно было им иметь энергии, чтобы десять раз не пасть духом под тяжестью самых искусственных и в то же время самых тяжелых ударов. Они однако не пали духом. Во главе их стоял Иосиф Семашко, о котором известный своею страстью к острым словам, Вигель говорил, что это – человек, созданный разрушать или созидать царства, и о котором мы, на основании и довольно близкого личного знакомства, и еще более на основании многолетнего изучения его дел по архивным документам, скажем, что это был западно-русский ясновидящий, разрешавший труднейшие вопросы и дела с тою простотой и легкостью, какие, кроме дарований и даже прежде дарований, даются в самой плоти и крови родной землей и родными историческими преданиями. Дело воссоединения, хотя с трудом, но пошло к концу. Оно совершилось, как известно, 25 марта 1839 г.

Значительная часть тогдашнего русского общества не поняла русского, народного значения воссоединения западно-русских униатов. Только в последнюю польскую смуту всем стало ясно, что это было великое дело, не только церковное, но и государственное и что та и другая сторона его крепко стоят на основах народных и живых исторических преданиях.

При всяком внешнем сближении западной России с восточной сказывалось и закреплялось чем либо особенным и внутреннее их сближение и объединение. Так было в старые времена при Иоанне III и во времена Хмельницкого. Так было при Екатерине II и Николае I. То же естественно случилось и во времена последней польской смуты 1863 г., этого величайшего из польских безумий, по сознанию самих поляков, и тем яснее сказалось теперь единение восточной и западной России, что в той и другой уже совершилось тогда великое русское дело – освобождение крестьян, и уже не одни образованные люди могли принимать участие, заявлять и словом и делом единение обеих половин России, а все русские люди той и другой. Единение это и сказалось в таких делах, которые навсегда останутся величественными памятниками цельной русской силы. В эту последнюю смуту совершены в западной России следующие, главнейшие дела:

Прочно устроено крестьянское, поземельное дело. Особенную важность в этом отношении имеют: обязательный выкуп крестьянской земли и заботы правительства о земельном устройстве обезземеленных крестьян, так называемых батраков.

Воздвигнуты из развалин и вновь построены многочисленные православные храмы и хорошо обеспечено православное духовенство.

По всей стране устроены многочисленные народные училища и обеспечено правильное, русское ведение в них учения учреждением нескольких учительских семинарий, в которых будущие учителя берутся главным образом из самого же простого народа.

Приняты меры и к тому, чтобы выдающиеся, даровитые русские люди в западной России могли легче получать среднее и высшее образование и вообще легче и правильнее развиваться путем образования, путем науки. Учреждены в этих видах стипендии в средних и высших учебных заведениях и употреблены большие денежные средства для развития в западной России книжного дела и ученых работ. Была даже мысль об открытии в Вильне духовной академии, в которой бы совмещались главнейшие знания, нужные и для духовных, и для светских людей.

Восстановлено во всей административной, учебной и общественной среде господство русского языка. Для прочного развития всех этих дел и вообще для правильного течения русской жизни в этой стране устроено действительно русское управление из русских людей и положено начало образованию русского землевладельческого, образованного класса указом 10 декабря 1865 года, которым даны особенные льготы русским людям по приобретению земли в западной России и положен предел дальнейшему увеличению в этой стране польского землевладения.

Имя бывшего, в труднейшие из этих времен, начальника северо-западного края, графа Михаила Николаевича Муравьева, как главнейшего двигателя почти всех этих дел, будет, без сомнения, всегда памятно и чтимо в среде истинно-русских людей. Будет, без сомнения, тоже памятно и почитаемо имя и ближайшего его преемника, Константина Петровича Кауфмана, внесшего и в эти дела, и в новые, им самим двинутые (указ 10 декабря и другие дела, ниже изложенные), необыкновенное нравственное оживление и сердечную близость к народу. Будет вспоминаться с уважением и имя киевского генерал-губернатора, генерала Безака, действовавшего также в русском духе и в единогласии с вышеуказанными лицами.

Рядом со всею этою сильною, правительственною деятельностью развивалась в единстве с нею богатая, никогда в новые времена невиданная, общественная деятельность русских людей и восточной и западной России для блага народа этой последней страны.

Упрочена, как постоянное учреждение, и стала работать виленская археографическая комиссия.

Открыт северо-западный отдел географического общества.

Устроена по научным началам виленская публичная библиотека и начато ученое описание древнейших русских сокровищ ее.

Начато и быстро пошло развиваться драгоценное по богатству материалов издание „Виленского Археографического сборника“.

Сделаны были даже необыкновенной важности научные открытия, – найдено так называемое Туровское евангелие, относимое многими к XI в., и летопись Авраамка, в которой есть и западно-русская летопись.

Начато упомянутое нами важное издание литографий и описаний вещественных и рукописных древних памятников западной России.

Все эти труды сосредоточивались и одушевлялись в Виленском учебном округе, сначала при бывшем попечителе этого округа, князе П. А. Ширинском-Шихматове (до 1864 г.), а потом (1864–8 гг.) при Иване Петровиче Корнилове. Продолжались эти дела и особенно разрабатывался вопрос о виленской академии и велось живописное издание памятников при преемнике И. П. Корнилова, Помпее Николаевиче Батюшкове (1868–9 гг.), и до того времени занимавшемся делами западной России, именно, ведением дела о постройке и украшении храмов во всей западной России и изданием вероисповедного атласа этой страны.

Многочисленные заявления и богатые пожертвования из восточной России сопровождали тогда всякое доброе дело в западной половине ее, а в этой последней с поразительною быстротой оживали и начинали действовать местные общественные силы, в особенности, оживали и начинали действовать остатки старых братств, и в них, как и в других делах, становились рядом и восточно-русские, и западно-русские люди для посильного труда во имя человеколюбия, православной веры и русской народности.

Во всей стране было такое сильное русское сознание, что поднялись суждения, составлялись и даже и по частям осуществлялись предположения ввести русский язык в латинское богослужение для русских латинского закона и о замене весьма неудобной латинской азбуки более пригодною русской азбукой в книжках для литвинов западной России. Даже в среде жидов возникла и стала заявлять себя группа людей, искренно старавшихся освободить массу простых, бедных жидов от талмуда и кагала и роднить их с Россией.

Само собою разумеется, что такое сильное русское направление дел и развитие русского сознания не могли не повести, как всегда бывало и прежде, к восстановлению православия в народе латинского закона. Унии уже не было тогда в западной России; но много было таких людей из народа, которые попали в латинство посредством насилия при крепостном состоянии и посредством разных хитростей, и помнили еще свою жизнь в русской вере или жизнь в ней своих отцов. Они возвращались в православие, а за ними пошли и многие из давних латинян, смущенные позорным участием в мятеже многих из местной латинской иерархии и почувствовавшие потребность быть единой веры с величайшим своим благодетелем Царем-Освободителем и со всею Русью.

Русское сознание, вызванное и оживленное в западной России такими крупными, историческими явлениями, проникло и заговорило на дальних западных окраинах русских поселений, – в холмской области, среди малороссов и белоруссов этой страны, по недоразумению оставшейся в составе привислянских губерний. Лучшие местные русские холмской области поняли, что они вовсе не поляки и что им необходимо спасать свою русскую веру от последнего разложения в унии и превращения в латинство. Русские государственные люди необыкновенных дарований и необыкновенного русского развития, – Н. А. Милютин и князь Черкасский, управлявшие тогда делами Польши, сразу поняли и поддержали это направление. На помощь им пришли многие ратоборцы за Русь из Галиции, – этой вернейшей русской станицы на русском юго-западе. Холмская уния быстро стала восстановлять в себе остатки православия, и в 1875 г. последовало воссоединение с православною церковью последних униатов в пределах русского государства, – холмских униатов.

Человеческое непостоянство и человеческие страсти часто и много путали, искажали, извращали все указанные нами дела и направления, и создавали много страданий неповинным местным жителям, иногда даже превращали их во врагов России. Разделялись и враждовали часто между собою и русские люди разных мест и направлений. Но над всеми этими проявлениями человеческого непостоянства и человеческих страстей стоит и возносится выше и выше историческая правда западной России, а она заключается в том, что это – страна русская в самых корнях своих, и корнях здоровых, которые не могут не давать росту и красоты и своим старым стволам, а своим молодым ветвям. Теперь уже на пространстве всей западной России стоят миллионы людей, которым понятны и отзываются в сердцах и радости и скорби всей России, а это такая основа русской исторической жизни, при которой русским и литовским людям этой страны можно бодро смотреть на всякие превратности в жизни человеческих обществ.

На всех этнографических картах России какие мы знаем, заслоняется действительная громадность русского народа и его твердо сплоченное единство.

Мы русские с поразительною тщательностью показываем на наших этнографических картах даже самые малые инородческие группы, в действительной жизни не имеющие народного значения и охваченные со всех сторон русским населением. Это, бесспорно, большая честь нашей научной добросовестности; но не надобно при этом забывать, что эти инородческие группы внутри России в значительной степени искусственно пестрят русское этнографическое пространство и нередко наводят на неправильные мысли. Еще более пестрят и даже прямо ведут к совершенно ложным заключениям инородческие этнографические группы по окраинам России. Тут прежде всего технические трудности часто заставляют покрывать одною краской такие народности, которые в действительности не имеют ни живого общения между собою, ни даже сознания о своем родстве, как например: зыряне и эсты, пермяки и корелы, а между тем глаз привыкает к единству краски этих народов и вызывает ложные суждения, особенно у учащихся. Этим, между прочим, путем непомерно польщены и вызваны на мечтательные выводы бедные природой и этнографической силой и до последних времен скромные, – наши финляндцы. Но, что еще важнее, во всех инородческих группах внутри России и даже во всех важнейших окраинах находятся русские люди, которые на карте всегда исчезают, если не составляют цельной, выделившейся группы.

На нашей карте³¹ мы старались избегнуть, насколько могли, всех таких неправильностей. Для наших целей мы постарались показать прежде всего русский народ в его коренном единстве, поэтому все пространство его покрыто одною (розовою) краской, что, впрочем, уже делается и на других картах. Малороссы и белоруссы у нас отличены от великоруссов только штриховкою, которая своими особенностями показывает и различие между белоруссами и малороссами. Но мы должны заявить, что только наши опасения усложнить издание карты заставили нас употребить такую густую штриховку (готовую) для отличия малороссов и белоруссов от великоруссов. Правильнее было бы сделать эту штриховку реже для малороссов и еще реже для белоруссов.

Инородческие местности, кроме литовской, польской и отчасти жидовской, рассматриваемых в нашем сочинении и потому показанных на карте³², мы оставили пустыми, и везде, где эти пустые места находятся внутри русского этнографического пространства или примыкают к плотной русской массе, мы покрыли эти пустые места штриховкой краски русского племени, не исключая балтийских губерний и даже части Финляндии. Подобная штриховка должна бы простираться и на Литву и на Польшу; но этому помешали опять наши опасения усложнить издание карты.

Исторические наблюдения привели нас к убеждению, что где между инородцами постоянно находятся русские люди, хотя бы то и меняющиеся, как военные, чиновные и торговые русские люди, там уже идет русская этнографическая работа, выражающаяся иногда в самых мелких, но упорно живучих вещах. Только север России, большею частью пустынный, затем прикаспийские, – киргизские, калмыцкие и ногайские степи, и, наконец, кавказское многонародие мы оставили непокрытыми русскою этнографическою штриховкой.

Смеем надеяться, что на нашей карте русское этнографическое целое и его, так сказать, рабочие этнографические пути несколько яснее, чем на других картах.

Мы очень жалеем, что не могли приложить этнографической карты всей России, – и европейской и азиатской. Эта карта еще нагляднее могла бы показать и громадность русского народа и его поразительную способность заходить в своей колонизации страшно далеко и не погибать. Карту эту, впрочем, можно видеть в новых изданиях учебного атласа г. Ильина, и мы советовали бы всем русским учителям истории и географии показывать и объяснять ученикам эту карту; а показывать и объяснять есть что, и можно даже глубоко задуматься. Мы здесь позволим себе войти в некоторые новые объяснения, нужные, впрочем, и для целей настоящего труда.

Известен статистический атлас России, изданный тоже г. Ильиным (мы его указывали в нашем издании), а также многим уже известен недавно вышедший из печати и замечательный по богатству данных и русскому взгляду на них „учебный атлас России“ И. П. Поддубного. В этих атласах в числе других карт есть три карты, научная и учебная ценность которых у нас, кажется, не понята, а ценность эта очень велика и мы полагаем, что этим картам следовало бы быть во всех учебных атласах рядом с этнографической картой России.

Известно даже из самых кратких учебников по русской истории, что русский народ в своей исторической жизни все двигался на северо-восток. Этому движению давали и теперь дают многочисленные объяснения. Речь ведется и о понижении цивилизации при этом движении, и о нашем призвании цивилизовать Азию, и об азиатстве нас русских, и т. далее, и т. далее. В статистическом атласе г. Ильина и в учебном атласе г. Поддубного есть карта, которая объясняет это дело и просто, и наглядно, и неотразимо, и совсем иначе. Это карта лесов и безлесья. При первом взгляде на эту карту с запасом хотя бы то самых элементарных исторических познаний становится ясным, что граница лесов и безлесья, которая в старину, понятно, была гораздо ниже, южнее, тоже идет от юго-запада к северо-востоку и совпадает с историческим движением русского народа по этому направлению. Отсюда прямое, неопровержимое заключение, что так мог двигаться народ, с древнейших времен оседлый, земледельческий или вообще, как говорят, культурный, который не мог жить ни в глухих лесах без пахатной земли, ни в открытых степях без лесу. Отсюда далее и частные пояснения, почему Новгород сперва тянул к хлебному Киеву и затем к сделавшемуся тоже хлебным Суздалю и, наконец, в Москве.

Но это еще слабое объяснение культурности русского народа. Другая карта в тех же атласах г. Ильина и г. Поддубного показывает это гораздо яснее и убедительнее. Это карта России почвенная. На этой карте можно видеть, между прочим, наши громадные черно-земные бассейны, – днепровский и приволжский, – сливающиеся в один громадный бассейн, северные границы которого подходят к южным границам лесов и тоже направляются от юго-запада к северо-востоку. Очевидное дело, что русский народ, пробираясь по южным окраинам лесной полосы, овладевал понемногу дальше и дальше прилегающими к ней северо-восточными окраинами чернозема, т. е. обнаруживал в своем движении то же культурное свойство.

Наконец, в атласах г. Ильина и г. Поддубного есть третья карта, которая с поражающею ясностью показывает, что эта именно историческая цель или задача русского народа была действительно и достигнута в настоящее время. На карте населенности, находящейся в тех же атласах, видно, что оба черноземные бассейны действительно заняты русским народом и наполнены самым густым, сплошным населением его.

Это же самое обстоятельство объясняет нам и направление самой сильной русской колонизации в Азии. Известно, что за Уралом черноземная полоса спускается на юг и идет на большое пространство у южной границы Сибири. При взгляде на этнографическую карту Сибири, сейчас можно видеть, что по этим именно местам расположилось непрерывное и самое густое русское население³³.

При таких несомненных явлениях этнографической жизни русского народа, освещаются совсем иным светом и вопрос о культурности русского народа, и многие исторические направления и дела.

Не лишено интереса и наблюдение, уже прямо относящееся к нашему предмету, именно наблюдение над распространением малороссийского племени. Даже на нашей карте столь малого размера можно видеть, как сильно подвинулось по черноземной полосе малороссийское племя. Оно пробралось уже в волжский черноземный бассейн, выдвигает далее и далее на северо-восток свои колонии и известно, что эти колонии раскидываются и за Уралом, в южной Сибири.

Мы не станем вдаваться в гадания, что будет через два, три столетия, но обратим внимание га одно, действительное, несомненное явление. Известно, что в историческом движении на восток малороссийского племени в средние и новые времена спутниками его всегда были жиды и что малороссы очень не любили этого спутничества и отбивались от него. Это одно может многое объяснить и в современных, печальных отношениях между малороссами и жидами.

Считаем не лишним высказать еще одно историческое наблюдение. Чем больше малороссы расселяются на восток, тем безнадежнее будут оказываться и сепаратистические мечтания касательно Малороссии и польские мечтания касательно будущей Польши от моря до моря, – безнадежнее потому, что малороссы всегда очень дорожили и, без сомнения, будут всегда дорожить единством малороссийской земли, и на малороссийскую беду (хохломанскую или польскую) на самом крайнем русском западе способны откликнуться и кинуться, даже прежде других русских, самые отдаленные, северо-восточные малороссы.

В Белоруссии можно усматривать совсем иные, противоположные явления. Не белорусское племя распространяется на восток, а с востока вливается в него более и более великорусский элемент. Великорусское влияние, если можно так выразиться, обозначилось в Белоруссии даже в таком неожиданном явлении, что здесь нашел себе распространение раскол, и есть уже не мало (насчитывают около восьми тысяч) белоруссов-старообрядцев, чего старообрядцы никогда не могли достигнуть в старые времена и не могут до сих пор добиться в западной Малороссии или Украине.

Этнографическое движение в Белоруссию великорусского элемента, в других областях жизни, может быть весьма полезным для этой страны, если, конечно, всегда и везде будет объединяться с местным белорусским элементом. К сожалению, последнее не всегда бывает, и это тем печальнее, что на встречу великорусскому движению идет другая, совсем чужая колонизация, – немецкая, которая направляется и в Малороссию, и уже в обеих странах сопровождается тоже совершенно новым и крайне вредным явлением, – так называемым штундизмом, возможным только при сильной розни русских элементов жизни. Поэтому все русские люди, и великоруссы, и малороссы, и белоруссы, дорожащие силою и цельностью своей русской народности, должны бы за одно, со всем усердием, конечно, нравственным, тушить эту новую народную свою беду, последствия которой могут быть для всех весьма печальными.