Историческое значение свв. Кирилла и Мефодия

Речь, читанная в публичном заседании 6 апреля 1885 г. в Вятск. Епарх. Женск. Училище.

На обширном, но непроглядно-тёмном горизонте пространного славянского мира, в IX в. по Р. Х., явились два великие светила вселенские. Свершив своё определённое течение, бывшее доступным для чувственного их созерцания и наблюдения, они вознеслись в сферы высшие, сделались доступными только для интеллектуального их созерцания и внутреннего чувства человека. Однако просветительное действие этих светил, разливавшаяся от них их лучезарная теплота, та чистая живительная атмосфера, которая сопровождала их появление, не только сохранились с того времени до наших дней, до настоящего мгновения, в мире славянском, но по естественному свойству света, теплоты и всякой атмосферы, они ещё стремятся всё к большему и большему своему распространению и, разумеется, имели, имеют и до конца мира будут иметь великое значение и действие не для одних только славян, – иначе странно было бы думать о светилах вселенной, – а и для всего света, для всего человечества.

Окончили своё земное поприще и великое святое служение просветители славян в IX в. св. братья Кирилл и Мефодий, смежились их очи и мирно почили они от равноапостольных подвигов и животворных трудов своих. Кому из нас не хотелось бы теперь взглянуть хоть на мгновение на этих дивных первоучителей наших и величавых представителей человечества, живших и действовавших среди наших предков? Но это невозможно. Святые просветители наших предков обитают теперь у Отца светов, живут во свете неприступном для чувственного созерцания и доступном только для умственных очей и для нашего внутреннего чувства, для нашей веры. Теперь, живя на склоне уже XIX столетия, мы собрались только для того, чтобы своим благоговейным воспоминанием о них чествовать и славословить их память. Сегодня, 6 апреля 1885 года, исполнилась уже целая тысяча лет, протекшая со дня кончины старшего из св. братьев, – св. Мефодия. На заре 6 апреля 885 года, во вторник страстной седмицы, почил, по выражению своих осиротевших учеников, этот – «Моравской земли великий гражданин, слава и хвала всей страны северной», – почил, пережив своего младшего брата св. Кирилла на целые шестнадцать лет (умер 14 февраля 869 г.). Но подвиги жизни и деятельности свв. Кирилла и Мефодия бессмертны, как бессмертна сама слава, которая проходит чрез все времена, страны и народы. Не только все славянские народы тысячу лет пользовались, и до сих пор мы пользуемся вечными плодами трудов св. братьев, но их жизнь и деятельность, как и бессмертная их слава, простираются ещё в своём значении на все времена и народы, на всё человечество. Не только в жизни и истории всех славянских народов велико и всегда очевидно значение этих просветителей славян, но их имена постоянно будут великими в жизни и истории культуры и цивилизации всего человечества.

Никто другой из исторических деятелей славянской древности не может сравниться со свв. Кириллом и Мефодием в отношении исторического значения своей жизни и деятельности. Эта исключительная особенность в историческом значении свв. Кирилла и Мефодия объясняется тем, что они выступили в древности, в IX в., на пороге исторической жизни целого славянского племени, единственными деятелями всеславянскими, руководились в своей жизни и деятельности началами вселенской православной веры и совершили дело великое и, может быть, единственное, которое только следует назвать великим в отношении ко всему славянству. Они сделались основателями истинного просвещения всех славян: южных, западных и восточных, а отсюда виновниками всего народного развития, виновниками исторической силы и могущества славянского народа в связи со всеми последующими отношениями этого народа ко всем другим народам мира и ко всей истории их. Недаром имена Кирилла и Мефодия навсегда сделались знаменем общеславянского народного сознания и духовного единства всех славянских народов.

«Ведати подобает, яко исперва един бе род Словене, иже седяху по Дунаеви, отнюду же, насилия ради нашедших на ня язык, разыдошася по странам и прозвашася имены своими, якоже: Морави и Чеси со Словаки, Серби же и Болгари, Хорваты и Хорутане, Ляси же и Поморяне и инии, иже в пределех селения нашего седоша и от нихже ныне сущая Русь»¹. Так, в древности славяне, столь же давнишние выходцы из Азии, как и германцы, были в Восточной Европе народом многочисленным, и у них были свои естественные, родовые и племенные чувства и стремления, направленные к сохранению народной самобытности и самостоятельности при сознании своего племенного единства. Необходима была славянам только сила, которая осветила бы род и родовое стремление к самостоятельности, скрепила бы коренные стихии народной жизни и боролась бы против дальнейшего разложения этих стихий: такую силу могла только явить собою христианская религия.

Рядом с чертами варварства и грубости внутренняя жизнь и нравы славян представляли много и хорошего: они были от природы очень добродушными, слишком гостеприимными (позволялось у них украсть даже у соседа, чтобы угостить странника) и весьма миролюбивыми. Будучи сильными и мужественными, они, тем не менее, никогда не отличались такою страстью к военным упражнениям и к самой войне, какой всегда отличались германцы. Часто, не желая даже воевать с врагами, славяне или убегали и удалялись от них куда-либо подальше, или селились в лесистых и болотистых местностях, составлявших естественную защиту их от вторжения неприятелей. Будучи всегда миролюбивыми по самым своим природным склонностям и не действуя дружно против своих врагов, а всегда врознь, – они распадались всё на более и более мелкие племена. Поселения их стали простираться на огромном пространстве Восточной Европы: от реки Эльбы до Оки и Волги и от Балтийского моря до Адриатического залива и архипелага. Земля их поселений была велика и обильна, но никакого порядка ни в поселениях славянских, ни в самой жизни славян не было.

Главная причина отсутствия всякого порядка в жизни великого, но всё более и более распадавшегося, славянского племени в IX в. была именно в том, что за немногими частными исключениями славяне вели «пустошнее житие» язычества, и потому «творили норовы поганския» и только ругались над теми, которые говорили им, что «бози их не суть бози, но древо гниющее, не едят, ни пиют творимых им потреб, и суть делани руками в дереве»². Мертвы и бездушны были боги славян, а потому мертва, чувственна, а не духовна была и самая жизнь их, исполненная «жития скотска и похотей», по выражению самого св. Кирилла. Для лучшей жизни и прочного народного существования нашим предкам славянам как язычникам с грубыми нравами недоставало ни чувствования, ни понимания лучших благ человеческого существования, недоставало ни той личной нравственной свободы, которая не порабощается страстями, но и не гибнет ни под каким физическим насилием, – ни того уважения и любви к человеческому достоинству ближнего, которые заставляют ценить его блага и права, как свои собственные, – ни того сознания необъятной важности взаимных общих интересов и того сочувствия им, которые рождают готовность жертвовать в пользу общего блага всякими личными благами, полагать даже свою жизнь и душу за общественное дело, за своих родичей, соплеменников и друзей, – сказать короче, – их жизни недоставало духа христианского. В самом деле, все указанные блага жизни, служа основой общественного благоустройства и процветания, гражданского и всякого нравственного развития, всякой истинной цивилизации, составляют вместе и сущность христианской жизни. Высокие нравственные начала Евангелия, возвещённые и насаждённые везде, где только есть начатки Церкви Христовой, Царствия Божия, которое, прежде всего, по слову самого вочеловечившегося Слова Божия, внутрь нас есть, созидается из наших чувствований, стремлений и помыслов и которое потом с неотразимою силою выражается в нашей внешней жизни, в благоустройстве и процветании общественном и государственном, легли, между прочим, в основу европейской цивилизации; этих-то начал недоставало нашим предкам славянам, и именно эти начала наши первоучители хотели насадить в мире славянском и тем положить в нём здоровое семя его общественного, народного развития.

До деятельности св. апостолов славянских христианство распространялось между славянами только внешним образом; некоторые из славян делались христианами случайно, иногда только по имени, а по большей части только из желания некоторых славянских князей или поселений выразить по чисто внешним соображениям и обстоятельствам свою покорность земному могуществу Рима и римского первосвященника, с которым ещё Карл Великий, не довольствуясь званием германского конунга, в самом начале IX в., заключил духовно-политический союз, вследствие которого устроилась новая, так называемая, Священная Римская империя с двумя владыками во главе: светским – германским императором, и духовным – римским папою, в своей особе и в своём мнимом величии какого-то наместника Христа на земле как будто возрождавшим теперь мировладычную идею языческого Рима (urbi et orbi). Владения немецких князей окружали поселения западных славян, и среди них было много немецких миссионеров, действовавших в пользу Рима, который посылал миссионеров к славянам ещё и непосредственно от себя. Церковь и империя, или вообще – германские князья, действовали против славян дружно, в союзе. Путём распространения христианства у славян немецкие князья хотели поработить их духовно и материально, когда действовавшие у славян латино-немецкие миссионеры не заботились о внутреннем усвоении христианства их новыми пасомыми и только, будучи жадными и корыстными, стригли шерсть со своих овец, а иногда брали с них и самую кожу. Наконец, Византийская империя, понимая властолюбивые стремления западных владык, тоже хлопотала об обращении славян в христианство, а потому среди славян было много и греческих миссионеров, тоже не дававших славянам вполне христианского просвещения. Притязания же властолюбия и своеволия западных владык тогда не хотели знать никаких границ, и, по их приказанию, западные проповедники спешили действовать у славян и скорее подчинять их папскому престолу: они крестили их, строили у них церкви, облагали их поборами, проводили границу нового епископства, но они не давали славянам живого и действенного христианства: славянин не слышал на своём языке слова Господа и не мог на своём же языке достойно славословить Его, тем более, что у славян не было тогда своей азбуки и письменности.

«Прежде убо, – говорит болгарский писатель (конца IX или начала X стол.) черноризец Храбр, – словене не имяху книг (письмен), но чертами и резами читаху и гадаху, погани суще; крестивше же ся римскими и греческими письмены нуждахуся писати словенску речь без устроя (без порядка)… Потом же человеколюбец Бог, строяй вся и не оставляяй человеча рода без разума, но вся к разуму приводя и спасению, помиловав род словенск, посла им святаго Константина философа, нарицаемаго Кирилла, мужа праведна и истинна и сотвори им письмена тридесят и осмь, ова убо по чину греческих письмен, ова же по словенстей речи»³. Конечно, «черты и резы» были неспособны для выражения христианского учения, а потому славяне, принимавшие христианство до изобретения славянской азбуки, должны были писать славянскую речь греческими и римскими буквами. Священно-церковные книги – латинские, или греческие, по незнанию необразованными тогда славянами языков, оставались для них чуждыми и недоступными, а им хотелось, чтобы святые книги были протолкованы им, «книжные словеса и разум их сказаны». На это была у них внутренняя потребность, и этого требовал всегда крепкий и здравый славянский рассудок. От устных иногда весьма разногласных наставлений, без понимания источника их – Священного Писания, без понимания богослужения, совершавшегося среди славян латино-немецкими миссионерами на непонятном латинском языке, славяне окончательно приходили в недоумение и сомнение, как им веровать согласнее с книгами и кого в этом деле слушать. И вот, моравские славянские князья обратились к греческому императору Михаилу и патриарху Фотию с просьбою послать к ним учителя, которой мог бы «наказать их и их народ», уже крещённый, и «протолковать св. книги», «сказати книжные словеса и разум их», по неразумению ими «ни гречьска, ни латиньска языка, ни книжнаго образа, ни силы его, когда одни онако их учили, а другие онако»⁴. Это именно и нужно было новообращавшимся к христианству славянским народам. Только знание и понимание «священных словес и разума их» и могло образовать и укрепить у них христианскую жизнь, организовать их в христианские общества не по имени только, а на самом деле. Сознавали это и щедро одаренные разумом славянские князья – полуязычники. «Честь и слава славянскому рассудку», – говорит по этому случаю даже немец Шлецер, живший уже около ста лет тому назад, талантливый историк-критик, сослуживший великую службу русской исторической науке. Коль скоро была принята у славян христианская религия, то, следовательно, справедливо заключает Шлецер, «должны же быть и учители религии, учители народа, или священники, которые могли бы и должны бы были наставлять грубых невежд, исправлять порочных, утешать больных, приуготовлять умирающих; а эти (латино-немецкие) священники не могут говорить с ними, даже наружные обряды религии должны отправлять на языке, непонятном для народа! Не возмущает ли это человеческого рассудка! Однако же это стерпел тупой немец…, но не моравский славянин»⁵.

Но Промысл Божий идёт всегда навстречу всякому доброму желанию людей. Ещё прежде заявления моравских князей, избранники Промысла, великие святые братья Кирилл и Мефодий были проникнуты верным пониманием нужд славянства и уже раньше трудились над ними. Нет никакого сомнения в том, что изобретение славянских письмен и перевод Св. Писания на славянский язык для св. Кирилла и Мефодия не было делом случайным, на которое натолкнуло их одно лишь внешнее побуждение – поручение Византийского правительства проповедовать христианство в Болгарии и Моравии. Мысль помочь славянам, сделаться для них вестниками Божией благодати, была плодом их искреннего, глубокого христианского настроения, их жажды духовного подвига, – делом внутреннего их сознания и убеждения. Кроме внешних обстоятельств их рождения и жизни среди славян, к этому влекло их призвание⁶.

По избранному св. братьями способу действия, нужно было составить наперёд для славян азбуку и письмо, чтобы славяне сами потом могли писать, читать и разуметь книги в словах и образах своего, а не чужого языка. Даже иностранец Шлецер приходит в восторг, говоря об изобретении славянской азбуки. «Приветствую вас, – восклицает он, – бессмертные изобретатели славянской грамоты! Вы первые дерзнули грубый язык, имеющий множество ему только свойственных звуков, взять, так сказать, из уст народа и писать буквами; в этом деле поступили вы как люди, отличным умом одарённые, и для каждого особенного звука, которого грек не имел в своём языке, изобрели вы новые особенные знаки или буквы. Как мал противу вас был тот немец, который осмелился писать на своём языке, но для сего рабски только снял латинскую азбуку!.. Достойно замечания, с каким отличным благоразумием приступают они к делу. Римский проповедник говорит: “верь своему священнику”, греческий, т. е. славянский же здесь говорит: “верь Слову Божию, возвещённому тебе твоим священником; но точно ли его он возвещает, смотри сам, вот оно на твоём языке”»⁷.

Азбука, составленная св. братьями, так называемая кириллица, была составлена с полным приспособлением к звукам, какие произносили славяне под влиянием своего исторического развития, местных, климатических условий жизни. С помощью этой азбуки мы можем выражать много таких звуков человеческого голоса, которые не могут быть изображены буквами, из которых состоит азбука латинская. – Следовательно, кирилловская азбука была явлением оригинальным и вместе с тем она была явлением вполне разумным и во многих отношениях необходимым. «Будучи азбукой необозримого своею численностью славянского племени, она объединяла и объединяет собою весь великий славянский мир, собирая к себе все лучи этого мира и служа талисманом против его дальнейшего разложения и гибели»⁸. Между прочим, она годилась для нашего Нестора, который писал уже спустя 250 лет после Кирилла и Мефодия и свидетельствовал, что в его время письмена и язык славянские были ещё общи у всех славянских народов. Будучи азбукой чудного, величавого, благозвучного и сильного языка славянского, кириллица явилась могучим нравственным орудием внутреннего соединения славянских племён между собою и их обособления в кругу европейских народов германо-романского мира. Недаром же составитель одного древнего сказания выражается о кириллице так: «явление букв в наш язык – более и честнее паче всякаго злата и сребра и камения драгаго и богатства преходяшчя», и прибавляет, что посредством букв славянское племя сопричтено «к великим языкам, иже славят Бога своим языкъм»⁹.

Изобретение славянской азбуки – труд, важный сам по себе, получает особенную важность в связи его с делом веры. Говоря о необходимости письменного языка для желательного успеха дела распространения христианства между славянами, св. Кирилл в разъяснение этой необходимости прямо объявил посылавшему его императору: «Разве может кто-нибудь писать беседу на воде, или желать прослыть еретиком?» И вот, обнаруживая апостольскую мудрость и предусмотрительность, просветитель славян для словесного научения истинам веры хотел положить твёрдое основание – научение книжное, священные и богослужебные книги на туземном языке, подобно тому, как апостолы и благовестники самого Христа, побуждаемые обстоятельствами разногласия и неустойчивости в преданном словесно, для утверждения в нём и всегдашнего руководства, писали послания и изображали жизнь и учение Господа И. Христа, или подобно тому, как наша Православная Церковь, подражая примеру славянских просветителей, стала распространять и распространяет теперь Евангелие между разными другими племенами. Так действовали св. Стефан в Перми, Феодорит в Лапландии и другие позднейшие благовествователи у инородцев, даже до современных нам деятелей среди черемисов, монголов, якутов, на берегах сев. Америки.

Перевод св. книг с греческого языка на славянский является важнейшим подвигом первоучителей славянских, стоивших им многих скорбей и приблизивших их к лику апостолов. По свидетельству Иоанна, экзарха Болгарского, Кирилл, вместе с Мефодием, трудился «от Евангелия и апостола прелагая» «избор», т. е. они перевели прежде всего из Евангелия и Апостола места, избранные для дневных чтений при богослужении¹⁰. Затем паннонское жизнеописание говорит о св. Мефодии: «Псалтирь бо бе токмо и Евангелие со Апостолом и избранными службами церковными с философом преложил первее». Так, действуя с отличным благоразумием, мудрые воспитатели славян перевод свой начинают Новым Заветом, содержащим в себе только нравоучение и историю, что могло быть понятным для всякого мыслящего человека при первом его выходе из грубого состояния. Из Ветхого Завета они выдают на первый раз только Псалтирь как книгу, особенно полезную для благоговения народа. По паннонскому житию св. Кирилл ещё в пребывание своё у моравов «научи я утрени и годинам обедней и вечерне, и повечернице, и тайней службе». Итальянская легенда говорит: «с ревностью начали совершать они то, зачем пришли, начали учить детей, устроять церковные службы. Четыре года с половиною пробыли они в Моравии и утвердили тамошний народ в православной вере и оставили все писания, какие казались нужными для богослужения». О трудах св. Мефодия Иоанн экзарх, видевший учеников Мефодия, пишет: «а великий Божий архиепископ Мефодий, брат сего, преложи вся уставныя книги 60 от Еллинска языка в словенск». Так как несомненно известно, что канонических книг В. и Н. Завета с давнего времени в Греческой церкви именно 60 (33 кн. В. З. и 27 Нов.), то видно, что экзарх разумеет перевод именно канонических книг св. Писания (как и по счёту Дамаскина, которого переводил экзарх, канонических книг, за исключением апокрифических, 60). Наконец, паннонский биограф Мефодия говорит, что св. Мефодий, по смерти св. Кирилла, перевёл ещё «Номоканон и Отеческие книги», но какие, не определяет¹¹.

Как скоро явилось слово Божие и литургия на славянском языке, должен был явиться и священник-славянин, следовательно, должна была образоваться своя иерархия у славян, что составляет важное условие для процветания каждой Церкви в своём народе. Действительно, первым делом просветителей было приготовить из местных жителей разумных служителей алтаря, которым в Моравии скоро уступили место немецкие священники, хотевшие со своею латинскою литургией держать народ в невежестве по отношению к вере; в Болгарии же ученики св. Кирилла и Мефодия сменили греков: там мы видим красноречивого архиепископа Климента и других сотрудников св. Мефодия. Задуманное на широких и прочных основаниях, просвещение славян не могло обойтись без училищ. Св. благовестники основывали их, где ни трудились. Эти училища удовлетворяли потребностям иерархическим, а также и вообще послужили рассадником людей образованных, которые, под руководством св. первоучителей, могли работать на пользу новооснованной славянской Церкви. Уже в переводе греческих книг на славянский язык просветители славян не были предоставлены только самим себе, но им помогали избранные из учеников. Жизнеописатель св. Климента, ученика Мефодиева, пишет: «между почерпавшими учения их находились во главе этого учёного кружка¹²: Горазд, природный морав, искусный в обоих языках, славянском и греческом, красноречивый Климент, Наум, Ангелар и Савва». Следуя мыслям учителей, эти ученики и по кончине их продолжали заниматься их делом. Одни переводили, для назидания церковного и домашнего, слова и жития святых; другие передавали догматические творения отцов и толкования на Св. Писание; иные сами брались изъяснять Писание и защищать истину Православия против еретиков. Переводили с греческого языка только всё, что имела лучшего христианская литература греков. Ко временам просветителей или близким к ним принадлежит переложение Богословия св. Иоанна Дамаскина и огласительных поучений св. Кирилла Иерусалимского – двух творений, в которых и учёные, и простые могли почерпать точное и отчётливое знание истинной веры и жизни христианской. Слова Григория Богослова, св. Афанасия Александрийского, отеческие толкования на пророков, на Псалтирь: всё это быстро передавалось на языке новопросвещённых славян. Святая ревность и благотворная деятельность первоучителей тогда же ещё стали возбуждать к подражанию себе и таких людей, которые не учились у них.

Итак, на земле славянской возгорелся тот огнь, который Господь пришел воврещи на землю. Началась кипучая жизнь, сильная и плодотворная деятельность. Полагалось начало языку богословскому и философскому и постепенно вырабатывались наши теперь установившиеся термины для предметов отвлечённых и до христианства славянам неизвестных. «Образование языка словенского (или русского, ибо в существе и тот и другой одинаковы), – говорит Шлецер, – началось в IX веке: с X продолжалось оно в России беспрерывно, не оригинальными писателями, но новыми переводчиками других сочинений всякого рода, а особливо исторических, законных и церковных книг… Образцом славянскому языку служил греческий язык, образованнейший из всех тогдашнего времени… Славянский же язык был отменно удобен к восприятию всех свойств и красот греческого. Поелику переводчики переводили большею частью слово в слово, то и должны были волею или неволею гнуть славянский язык, делать его гибким, выискивать новые обороты, чтобы вернее выразить подлинник. Из всех новейших языков славянский образовался прежде всех»¹³. Чудный, величавый, благозвучный язык славянский, на котором явились первые труды св. Кирилла и Мефодия, сразу же поднял наших предков над уровнем варварства, грубости и косности, положил в них начало развития религиозного, умственного и эстетического.

Живя в конце XIX стол., мы даже не в состоянии дать себе точного отчёта в том, сколь много великого сделали для наших славянских предков IX стол. свв. Кирилл и Мефодий, и в особенности Мефодий, так как хотя начало делу и положил св. Кирилл, но, тем не менее, упрочить дело устроения славянской Церкви довелось пережившему своего энергичного и учёного младшего брата – св. Мефодию. Но переселимся мыслью на место нынешнего Парижа, за 1000 лет назад, и мы увидим не блестящую картину. Там, где современный Париж, откуда теперь идут «последние» парижские моды, только ещё зачинались интересы науки и литературы. Сам Карл Великий был едва грамотен, точнее – полуграмотен: умел читать, но не умел писать. И вот, в это самое время среди славян Моравии и Паннонии является человек, который широко раскрывает пред ними искусство письма, создаёт целую обширную письменность, литературный язык, который по времени первый в Европе с изяществом и точностью передаёт самые глубокие и возвышенные мысли христианского учения; о бок с греческой и латинской церковной письменностью, имеющей мировое значение, создаётся национальная письменность славянская, но на основании латинской и греческой письменности и преимущественно последней. С этой первою славянскою письменностью связываются и первые проблески народного самосознания и развития, связывается сознание свободы от внешнего, насильственного влияния, наконец, и сама самостоятельная православная жизнь народа и всё её развитие.

Вводя у славянских народов Слово Божие и литургию на общепонятном языке, св. просветители наши вместе с тем решали вопрос о всей нашей будущей церковной жизни, о нашем православии и нашем спасении. Во время их деятельности, в то время, когда славяне, ещё язычники и полуязычники колебались, слушая проповедь о христианстве от латинских и греческих миссионеров, одинаково хлопотавших об обращении славян в христианство, уже начались всякого рода несогласия и споры между Восточною и Западною Церквами. Особенно колебание Болгарии между Востоком и Западом явилось тогда тёмным пятном на политическом и церковном горизонте Рима и Византии и постепенно разрослось в целую грозно нависшую тучу. Из это тучи уже гремел гром и сверкали молнии в отношениях и сношениях между церквами как раз во время выступления на деятельность свв. Кирилла и Мефодия. Эта постепенно собиравшаяся гроза, как известно, впоследствии, в половине XI в., окончательно разразилась и положила конец всякому общению между Церквами, разрушив их единение, державшееся ещё по преданию, но не имевшее уже под собою твёрдой почвы. Св. Кирилл был учеником бл. патр. Фотия, выступившего с обличениями против заблуждений Западной Церкви и ставшего на защиту Православия и прав Церкви Восточной. Действия в области, независимой от константинопольского патриарха, но подлежащей верховному заведованию римского престола, св. Кирилл и Мефодий должны были наблюдать крайнюю осторожность, чтобы не вооружить против себя власть Рима, в ущерб Евангелию; но с другой стороны, они чувствовали долг быть верными истине Православия, – и они ни одним словом не изменили его строгости: свидетель тому их исповедание веры. Твёрдо восстали они также на защиту славянских книг и славянского богослужения, когда против последних выступили с укоризнами латино-немецкие проповедники, утверждая, что в мире существуют только три языка, на которых можно достойно славословить Бога: еврейский, греческий и римский. В подтверждение такого своего странного мнения эти недоброжелатели славян указывали то мнимое основание, что на кресте Христовом надпись Пилата была именно на указанных трёх языках. Свв. Кирилл и Мефодий сильно опровергали это мудрствование «триязычников» или «пилатников», равно как и ересь иопаторскую (filioque), и мужественно отстаивали правоту своего дела против происков о запрещении славянского богослужения и сожжении славянских книг. Неразумное же гонение церкви римской против славянских книг и богослужения ещё более расположило славянские племена бояться сближения с Западом и дорожить свободою восточного Православия. И вот, при всём противодействии немецкой жадности к корысти и власти, при всём противодействии невежества пилатников, все славянские племена, начиная с Хорвации и Далмации до границ Польши, слушали славянскую службу Мефодия; по-славянски стали служить и в Чехии, которая с князем Боривоем приняла св. крещение от св. Мефодия.

Живые семена, святые начала Восточного Православия, которые глубоко восприняты были славянами и которые только преобразили, но не искоренили народные начала славянские, долго не могли искоренить латиняне в юго-западных славянских поселениях и только постепенно эти семена стали там глохнуть под гнётом латинского невежества и деспотизма. В этот период бедственного состояния славянских племён было особенно глубоко прочувствовано великое значение трудов свв. Кирилла и Мефодия первыми причастниками их учения. Св. просветители славян вскоре после своей кончины, за их заслуги Церкви и богоугодную жизнь, были причислены к лику святых, составлены были их жития и церковная служба в дни памяти их. Сочинитель службы св. Кириллу сравнивает прямо славянского учителя, по случаю его кончины в Риме, со свв. первопрестольными апостолами Петром и Павлом: «Блажен град, приимый третьяго свершителя Божьего смотрения: той убо верховную светилу (свв. апостолов Петра и Павла) останки наполняя, явися блаженный сей: тем же и с нима повеле ему Господь Бог пречестный покой прияти»¹⁴. Похвалы св. первоучителям, написанные в ближайшее к ним время, исполнены вообще самых трогательных и умилительных выражений. Всё это доказывает, как важна и дорога была тогда славянам память их первоучителей. Замечательно, что те славяне, которые потом оставили Церковь Кирилла и Мефодия, потеряли и свою народную самостоятельность; зато те славяне, которые в самые тяжёлые минуты испытаний не оставляли их наследия, свято соблюдали своё самостоятельное политическое и церковное достоинство и свою свободу. Это легко можно видеть теперь из сопоставления двух карт: карты славянства в эпоху деятельности Кирилла и Мефодия и карты славянства нашего времени. Там, где уцелели славянская азбука и славянское богослужение, уцелела и народность, там даже пришлые народности ославянились, а там, откуда изгонялись кириллица и славянское богослужение, искоренялись или страдали, по крайней мере, и православно-восточное исповедание и народность.

Таким образом, Кирилл и Мефодий и для южных, и для западных, и для восточных славян более, чем исторические деятели, основатели их просвещения, они также знамя славянского самосознания и единения, славянской народной и церковной самостоятельности. Воспоминания, соединённые у западных славян с именами Кирилла и Мефодия, могут подорвать у них самые основы латинства, насильственно и неестественно привитые к их жизни. Недаром западная церковь старается теперь обратить в свою пользу силу, заключающуюся в именах Кирилла и Мефодия. Недаром в сентябре 1880 года папа издал энциклику, которой признал свв. Кирилла и Мефодия, в конце уже первой тысячи лет по их кончине, – святыми, или на весь мир заявил, что они принадлежат всецело Риму, несмотря на то, что в течение этой тысячи лет никто в самой Римской церкви не сомневался ни в их Православии (схизме, т. е. расколе – по убеждению и выражению католиков), ни в принадлежности их Православной Восточной Церкви, с древности благоговейно чтившей их память. Но изучение всей вообще истории человечества показывает торжество истины над ложью и правды над неправдой, хотя очень легко последней, т. е. неправде, как и в данном случае, оскорблять и угнетать святую правду. История не знает обратного хода, и правда истории может укалывать глаза латинянам. Дерзкое же посягательство латинян на первоучителей славян обнаруживает только страх латинства пред грозным и могучим знаменем всеславянства и жажду захватить это знамя в свои руки, если не силой, то коварством и лукавством.

Из всех славянских стран, сделавшихся причастниками учения св. братьев Кирилла и Мефодия, Болгарии, находившейся под кровом восточного патриарха, досталась счастливая доля процветать образованностью и благочестием, чтобы передать России плоды трудов славянских просветителей, трудами св. братьев больше всех других славян воспользовались русские славяне, пользуется теперь наше отечество, пользуемся мы. Кто не знает, что славянский язык Кирилла и Мефодия, который встречает русского человека при рождении и провожает его до могилы, есть сила живая, дыхание жизни, святой язык всего нашего русского православного народа?

«На нём мы призываем Бога;

Им братья мы семьи родной;

И у последнего порога –

На нём прощаемся с землёй».

Недаром, по понятиям нашего народа, образование «настоящее» немыслимо без грамотности славянской, которую народ считал и считает «единою на потребу», иногда даже ограничивая ею весь круг своего начального учения кончая нередко полный курс своего учения на второй кафизме Псалтири. Но не процессом только славянского чтения Псалтири, например, увлекается и пленяется наш крестьянин, а ищет света и возрождения от грамоты церковно-славянской, он любит «божественное» и хочет «и жить по-Божьему, и умереть по-христиански». Действительно, странно спорить против того, что истинно народное образование немыслимо без грамотности славянской; этот язык нашей Церкви и язык народа, язык его молитв, его лучших преданий, всего его прошлого; с этим языком связана могучая борьба народа за веру; в нём хранительная сила нашего народа, завещанная предками, в нём дух народа. Вот почему без грамотности церковно-славянской образование школьное не будет нашим народным русским образованием, не будет иметь под собою твёрдой живой почвы, истинной, духовной возрождающей силы и жизни.

Св. братья своими трудами упредили пробуждение русских к исторической жизни, но во всяком случае их труды легли в основание её, воспитали, вспоили и вскормили Россию и русских и питают и греют их теперь.

Богослужение, письменность и всё книжное научение, введённые св. братьями у других славян, перешли потом и к нам. Жизненная образовательная сила христианства чрез славянский язык богослужения и богослужебных книг непосредственно коснулась ума, воли и сердца русских славян, сразу вывела их из полудикого варварского состояния, стала проникать всю жизнь неразвитого русского народа во всех сферах её проявления и быстро повела наш народ по пути религиозного, умственного, нравственного, эстетического и национального развития и совершенствования, преодолевая иногда невыразимо ужасные препятствия, встречавшиеся на этом пути. Вследствие того, что русские приняли христианство ещё тогда, когда не выработался у них правильный государственный порядок, христианская Церковь сделалась двигателем всей жизни русского народа; она не только заботилась о его христианском, духовно-нравственном развитии, но ещё руководствовала его на пути внешнего, гражданского развития. Церковные понятия и церковный порядок, в силу своего преимущества пред обыкновенными житейскими понятиями и порядками неразвитого народа, стали мало-помалу проникать его гражданский, общественный и семейный быт. Русский народ полюбил тот порядок, который Церковь вносила во все сферы его прежде беспорядочной жизни, сжился с ним. Отсюда русская народность получила преимущественно церковно-религиозное направление, и самое сознание русских получило религиозный отпечаток. «Мы русские», «мы православные», стал говорить наш народ, и Православие сделалось для него таким сокровищем, за которое он готов положить свою душу. Если же наше отечество установилось, выросло, окрепло под охраною православной веры, то не должно забывать, что эта вера принесена к нам и сохраняется в письменах свв. Кирилла и Мефодия. Эти письмена и то, что выражено ими, не только предохранили нас от западного ига, но ещё избавили нас и от излишней опеки греков, в неприкосновенной чистоте сохранили нашу народность и посеяли в нас семена образованности, науки и всех благ духовных.

Дорого и важно особенно то, что развитие нашей письменности и всего книжного научения, просвещения и образования совпало со введением у нас христианства, так как действительное просвещение и христианское развитие, что в сущности одно и то же, служат единственным условием всякой действительной гражданственности со всеми её благами. Грамотность, литература, наука имеют неоспоримо великое значение в народном развитии, но если они не имеют нравственно-религиозного характера и такой же основы, – если этою грамотностью владеет грубая или дерзкая рука славянского же врага или врага православной нашей Церкви, если эта литература шевелит и поощряет страсти, и без неё так мертвящие благородные стремления человеческого духа, если в этих науках проводятся начала, вызывающие не на труд, не на правду, мир и любовь, а на взаимную борьбу самолюбий всех и каждого: увы, тогда какое они зло! Нет, мы лучше не будем учить грамоте, если наученный нами не сделается от этого лучше в своей нравственной жизни, мы не будем учить и арифметике, если наш ученик, выучив её, будет только смышлёнее и находчивее обмеривать, обвешивать, обсчитывать других!

«Новая вера» положила у нас начало книжной науке и письменному языку, и отсюда всё книжное образование и просвещение с самого начала его возникновения, а равно и всё воспитание русских людей, в духе и разуме свв. Кирилла и Мефодия, стало отпечатлеваться у нас высоким нравственно-религиозным характером. Уже при св. Владимире и при Ярославе, ученики свв. Кирилла и Мефодия учат киевских, новгородских и других детей – славянской азбуке, часослову и псалтири – тому самому, чему учили св. братья моравских детей, и по их же методу. Давая детям ключ книжной мудрости и сокровищницы знания, т. е. уча их азбуке, протолковывая детям церковные книги, учители не забывали вместе с тем учить детей и мудрой, нравственно-религиозной, христианской жизни. Это велось по методу обучения св. Кирилла, который до настоящего времени употребляется у нас, возвышается над всеми современными методами обучения именно своим нравственным значением и обуславливает эту чистую нравственно-религиозную атмосферу, которой так легко, так приятно и так здорово, полезно дышать в стенах наших благоустроенных духовно-учебных заведений. Впрочем, никакого раздвоения не должно быть ни в понятиях, ни в жизни общества между верою, которая, по Слову Божию, всегда должна быть разумна, и наукою, которая есть также дело разума, – между духовными и прочими, как бы лишёнными духа, сословиями, как будто в христианском мире должен быть ещё какой-нибудь свет, независимый от Отца светов. Поэтому религиозно-нравственным характером необходимо должно отличаться обучение и воспитание вообще, и даже не только во всех учебно-воспитательных заведениях, но и за пределами их, в самой жизни, если мы дорожим истиной, а также и памятью наших предков, наших дедов и отцов.

Так на славянской азбуке, славянских священных богослужебных книгах, на отеческих творениях, на болгарских и других славянских переводах воспитался весь дух русского православного народа и проявлялся во всей его истории. Религиозно-церковное направление, характеризуя собою начало русской жизни, характеризует и всю нашу древнюю литературу, словесность. И вот, питая и укрепляя народный дух, наша православная вера и Церковь, и её пастыри сделали этот дух мощным, непреоборимым и возбуждали особенно высокие подъёмы народного духа к преодолению особенно громадных препятствий на пути развития русской народной жизни. Страшное двухсотлетнее монгольское иго, ужасные годины бедствий смутного времени и другие несчастья терпеливо переносил наш народ, часто твердя и повторяя «Господи помилуй» и, вообще, находя себе утешение и подкрепление в Церкви и её молитвах. Но все такого рода явления, все чудные подъёмы народного православного духа составляют плоды трудов свв. Кирилла и Мефодия. Они живут теперь и чувствуются в русской жизни не как нечто чуждое ей, пришлое, а как главная действующая сила, от влияния которой своеобразно и крепко сложилась она, свободно восприявши в свою народную речь Слово Божие. Плоды трудов св. братьев составляют основу всей народной жизни, и потеря или забвение этой основы, как показывает участь некоторых модных умственных направлений и нравственных перевоспитаний, сопровождается странной аномалией всей жизни русских людей, ведёт к нравственному обезображению и уродству.

Но не для одних только славянских народов и особенно русских велико и незабвенно значение жизни и деятельности славянских просветителей. Они положили начало просвещения, в котором деятелем явился народ славянский. Просвещение Греции, верной хранительницей которого была Византия, павшая потом под ударами турок, с деятельностью Кирилла и Мефодия возродилось в мире славянском, который с тех пор и сделался её представителем на востоке Европы. Силы восточноевропейской гражданственности, выработанные гением Греции, чрез посредство Православия, путём разнообразного и разностороннего духовного усвоения и вообще путями целой жизни, перешли теперь к славянам, чтобы получить у них дальнейшее и дальнейшее развитие, которое уже вносило и, конечно, будет вносить богатые новые вклады в историю особенно духовно-нравственного просвещения всего человечества.

Так, дело Кирилла и Мефодия великое и вполне цельное дело: оно велико от изобретения славянской азбуки до самых высших своих явлений, до водворения Православия и православной жизни в славянском духе. Утверждение и распространения Православия, этой истины Христовой, всегда даст торжество, по крайней мере, нравственное торжество славянскому миру над всеми враждебными ему влияниями, и кто знает, до какой ещё высокой степени могущества, под руководством Православия, могут развиться силы нашего православного народа, водворяющие повсюду мир и любовь? Путём водворения и распространения истины Христовой, мира и любви, выраженных в языке Кирилла и Мефодия, и могут достигнуться единение всех славян и высшая нравственная победа славянства над враждебными ему влияниями Запада. В восполнение и утверждение этой мысли, мы позволим себе привести здесь слова из речи талантливейшего из современных наших отечественных историков, уже маститого профессора Бестужева-Рюмина, прочитанной им в Славянском Петербургском Обществе в присутствии многочисленного собрания русских иерархов, находившихся в Петербурге по случаю юбилея Высокопреосвященнейшего митрополита Исидора: «…В языке Кирилла и Мефодия есть особая сила, которой суждено нравственно и духовно связать славянство и привести его к высшему единству, единству правды и любви, единству, которое одно только и желательно. Запад верит в то, что у нас здесь человеческие пожелания: желание власти над другими племенами, желание употребить их орудием для миродержавного владычества в том духе, который так свойствен Западу, в духе всемирных монархий, ибо в ином духе наследники языческого Рима и не могут представить себе племенного единения. Но не к владычеству “огнём и железом” должны направляться мысли и пожелания истинных друзей славянства. Да ляжет в основу наших пожеланий святое дело Кирилла и Мефодия, да проникнемся мы их духом, да устремимся всеми нашими силами к тому, чтобы в жизни нашей водворилась истина Христова в том духе, которые проповедовали всей своей деятельностью наши св. первоучители… Не весь славянский мир соединяется с нами в сознании их дела, но мы твёрдо должны верить в то, что наше дело правое, и как бы враждебные силы не отвлекали нас от этого сознания, мы должны стоять на нём, а крепкое стояние в конце должно одолеть… Заря новой исторической эры занимается; предрассветный туман ещё покрывает землю; работники выходят на поле, до полудня далеко, ждут их, быть может, и грозы, и дожди, а быть может и градобития, но мы верим, что как грозы минувшего не только не повредили русской земле, но ещё послужили ей в пользу, так и в будущем после каждой грозы славянство будет вставать ещё могущественнее и сильнее. Недаром один из самых вещих поэтов славянства сказал:

“Не верь в святую Русь, кто хочет.

Лишь верь она себе самой, –

И Бог победы не отсрочит

В угоду трусости людской”»¹⁵.

Будем же веровать и надеяться, что, продолжая дело свв. Кирилла и Мефодия, Русская Православная церковь, православный русский царь, русское православное общество и русская школа, особенно церковноприходская школа, приведут славянство к этой победе. Но и каждый русский человек в своей жизни и деятельности должен руководиться примером жизни и деятельности и началами православного учения славянских первоучителей, которые свято и нерушимо хранит наша Православная Церковь. Следовательно, каждому русскому человеку в этом великом деле водворения, утверждения и распространения истины Христовой в том духе, который проповедовали всей своей деятельностью св. первоучители, в этой великой нравственной победе православного славянства – каждому русскому человеку, как бы скромен удел его ни был, принадлежит своя доля, а святым братьям Кириллу и Мефодию – слава, слава!

Преподаватель М. Чельцов