Вступительная лекция по литургике

Вступительная лекция по литургике, прочитанная в Православном богословском институте в Москве в сентябре 1945 г.

О нашей стране древнерусский летописец говорит, «что зде не суть апостолы учили» и «телом» они «не суть зде были»¹. Неудивительно, стало быть, если данная наука, точнее же сказать предмет, подлежащий ее изучению и давший ей имя, при всей своей церковности, а, скорее всего, именно по этому самому, нашел себе соответствующее название в языке греческом, который в период возникновения и пышного цветения христианства имел международное значение.

Слово «литургика» – от «литургия», λειτουργία. В свою очередь, это последнее слово составлено из двух греческих: λεῖτον (= λήϊτον) и ἔργον.

Λήϊτον греки употребляли, между прочим, в значении «государство», мыслящееся ими как общество. Что же касается существительного ἔργον, то происходя от глагола ἐργάζομαι («работать, трудиться») и означая «занятие, работу, действие», оно оттеняет в выражаемых им понятиях известную принудительность, тождественную с русскими словами «занятие, повинность в службе», иначе говоря, работу на кого-нибудь и для кого-нибудь.

Таким образом, сложенное из λεῖτον и ἔργον, λειτουργία по-русски нужно будет передать «общественная служба или повинность». И действительно, литургией в древних Афинах называлась обязанность граждан, обладавших определенным имущественным цензом, исправлять некоторые общественные повинности, сопряженные с денежными издержками².

Сюда, например, относилась постановка хора в трагедиях, угощение граждан своей филы³, снаряжения военного корабля и др.

В смысле личной услуги, а также благотворительности, существительное λειτουργία, равно как и глагол λειτουργέω для выражения действий этого последнего порядка, употребляются и в Новом Завете⁴, где, впрочем, теми же словами обозначается и богослужение, в частности ветхозаветное⁵.

Естественно возникает вопрос о степени общности между богослужением, с одной стороны, и гражданской повинностью, выражавшейся в постановках за собственный счет на театральную сцену хора или снаряжения военного корабля, с другой; почему все эти понятия выражались на греческом языке одними и теми же словами? Отвечая на него, скажем, что разнородное и даже прямо противоположное, на наш взгляд, было иным в глазах древних греков, у которых государство являлось в значительной степени союзом религиозным, а сценические представления возникали из празднеств в честь бога Диониса, вследствие чего и в орхестре возвышался жертвенник и соответствующие зрелища (особенно же их начало) сопровождались религиозными обрядами. Отмеченной связью древнего театра с языческим культом главным, хотя, правда, не исключительным образом объясняется и борьба отцов и учителей Церкви с театральными представлениями, хотя эта борьба, в своей сущности, вовсе не была ригористическим протестом по адресу этих последних как таковых.

Так как греческое слово λειτουργία могло быть прилагаемо и действительно прилагалось к богослужению вообще⁶, независимо от тех или других частных его видов, то и наука о богослужении стала называться литургикой, через это свое наименование вовсе не сужаясь в объеме, иначе говоря, имея своим предметом не одну только Литургию, понимаемую в смысле обедни, а все виды богослужения, т. е. все службы, чины и чинопоследования, правда, исключительно христианской Церкви, хотя и в разнообразных, исторически создавшихся ее ответвлениях.

С поля своего зрения, следовательно, наша наука, даже и называясь литургикой, т. е. наукой о богослужении вообще, по традиции удаляет лишь богослужение нехристианских религий, изучение которых или составляет предмет специального ведения, именуемого историей культов, или входит, как часть в целое, в историю религии.

Необходимость, проистекающая из обстоятельств времени, отводимого на наш предмет, обязывает нас в настоящем случае к еще большему сокращению пределов наших совместных занятий, а именно к ограничению их главным образом областью литургики нашей Церкви (литургические же особенности других христианских церквей будут нами отмечаться лишь в сравнительном плане).

Впрочем, было бы преувеличением считать эти рамки чересчур тесными. Богослужение Православной Церкви, уже богослужение, тем более Церкви христианской, далеко не самобытное <явление> и по той же самой причине имеет историческую и фактическую общность с богослужением всего христианского мира и давность двух тысячелетий.

Формы, в которые постепенно, путем сложного, а главное, длительного процесса отлилось это богослужение на православном Востоке и у нас, в России, насчитывают за собой десятки веков. Устойчивость соответствующих форм поразительна!

Вот, следовательно, какими хронологическими вехами измеряется и какими пространственными пределами очерчивается подлежащий нашему изучению предмет; иначе говоря, для проникновения в самую его сущность, в целях отчетливого усвоения, ради разумного понимания хотя бы только нашего теперешнего богослужения придется удалиться за пределы христианства, постепенно углубляясь в самую глубину веков, и заглянуть едва ли не во все уголки христианского мира.

Итак, литургика есть наука о богослужении вообще или, как говорят ученые Запада, о культуре, основную задачу которой составляет исследование о составе нашей литургийной формы в ее генезисе (рождении) и историческом развитии, в раскрытии ее содержания и смысла, иначе говоря, в строе теперешней церковной службы; в ее обрядовых подробностях <мы> будем иметь дело с историческим материалом, будем видеть последовательно слагавшуюся из внешних форм и знаков систему христианского богослужения.

И так как наше богослужение имеет в основе своей догматические и нравственные истины христианства, то литургика есть наука о формах богослужения как внешнем выражении догматических и нравственных истин христианства.

Поэтому Литургия может быть по существу правильно усвоена и понята лишь при наличии своей основной изначальной истины. Такой истиной является вера в Бога, а затем и ряд вытекающих отсюда истин чрез Божественное Откровение.

Если объекты религиозной веры не приняты и не усвоены твердо и непоколебимо, то и изучение литургики по существу не нужно и в лучшем случае может представлять лишь интерес археологический.

Отделите храм от того, что в нем совершается, забудьте смысл совершаемого, забудьте образы, которые приурочиваются к его отдельным частям, стоят в связи с его устройством, и вы получите не более как какой-то остов, какую-то анатомическую безжизненную массу, без жизни и голоса. Однако в храме православном дается вся полнота Божией любви, ставящая верующих в полнейшее единение со святыми, с умершими и живыми членами Церкви и с Самим Господом и направляющая нас в жизнь вечную, когда будет Бог все во всем⁷.

Служба православная, являясь внешним обнаружением веры и знания о Боге, имеет стройный богослужебный чин, в котором все имеет неразрывную связь и все проникнуто глубоким смыслом и значением.

Несколько ранее были высказаны две мысли: во-первых, что наше богослужение не совершенно самобытное, во-вторых, что в теперешнем своем виде оно образовалось в результате известного процесса.

Само собой очевидно, на очередь выдвигается вопрос о тех, выражаясь языком математики, слагаемых, из которых составилась сумма нынешнего нашего богослужения, и о тех причинах, в силу которых составившие данную сумму слагаемые в эту последнюю входили определенным порядком.

Христианство, хотя и является Новым Заветом⁸, однако как религия принадлежит к тому разряду явлений, всеобщность которых в человеческом роде обращала на себя внимание уже многих знаменитых мыслителей древности.

Внешнее богопочтение, предмет нашей науки в ее широком понимании, за отдельными чрезвычайно редкими исключениями, по этой причине лишь подтверждающими правило, неразрывно связано с религией.

Всеобщность же религии при единстве человеческого рода делает, в свою очередь, проявления внешнего богопочтения, по крайней мере некоторые его моменты, общечеловеческими, <как например> – молитву, жертву. Вот первый вклад в сокровищницу нашего богослужения, который дан человечеством.

Далее, еще с конца XVI века учеными неоднократно отмечалось тесное взаимоотношение между богослужением христианским и иудейским в тех формах, в каких последнее проявлялось на заре христианства и во время, непосредственно предшествующее восхождению Солнца Правды – Христа Спасителя.

Только что высказанная мысль со стороны методологической весьма плодотворна (а по существу своему не вызывает возражений, если отставить те крайности, которые привзошли сюда в результате полемических тенденций).

В самом деле, христианство возникло среди евреев и иудаизма как строго определенной кристаллизовавшейся церковной организации. «Человек в своем творчестве стремится достигнуть желательных результатов с наименьшими усилиями. Отсюда все, что может быть заимствовано из окружающей среды без прямого отречения от самих целей, поставляемых для деятельности, обыкновенно усвояется без всяких колебаний. Поэтому нет ничего удивительного, если христианское одушевление ищет для себя форм в окружающей обстановке»⁹.

И эти формы христианство принимало здесь тем легче, что прежде всего сама ветхозаветная религия была пестуном во Христа¹⁰, тенью будущих благ¹¹, образом будущего¹². Далее, их, мало сказать, не отрицал, но ими положительно пользовался Христос Спаситель¹³ уже по одному тому, что не <...> пришел нарушить закон или пророков, ибо не нарушить пришел Я, но исполнить¹⁴.

Если же так называемый прецедент (раннейший пример) как таковой имеет громадное значение в области правовой, то в данном случае это было примером Божественного Основателя христианства и потому в известном отношении вдвойне (сугубо) дорогим наследием.

А кроме того, целый ряд форм иудейского обряда не составил исключительную его одного особенность, а был общим едва ли не со всеми народами тогдашнего мира, отвечал природе религиозных особенностей человека.

Оставляя до удобного случая одни и опуская совершенно, по обстоятельствам времени, другие из частностей и подробностей вопроса о литургическом взаимоотношении христианства и иудейства, сейчас отметим лишь следующие: еще задолго до Рождества Христова иудейское богослужение, единое хотя бы в принципе¹⁵, в период допленный разделилось между храмом и синагогами. Разделение это пошло несколько глубже и дальше чисто внешнего обособления мест для священных собраний вообще или известного рода данных собраний. Оно коснулось самого характера и строя богослужений, совершавшихся в синагогах, где, по сравнению с храмом, было отведено значительно большее место элементу учительному: чтению Священного Писания, проповеди, псалмопениям и т. п.

Влияя на выработку строя христианского богослужения той и<ли> другой из своих сторон, т. е. обрядом как храмовым, так и синагогальным, если только, в добавление к предыдущему, не самим бытовым укладом: утренними, вечерними, застольными, послеобеденными молитвами с обращением в сторону храма и т. п., – иудаизм все же оказывал в соответствующей сфере преимущественное влияние через синагогу и домашний быт.

Отсутствие сожженного Навуходоносором храма и продолжительная жизнь на чужбине во время вавилонского плена отучили евреев от храмового богослужения. Происшедшее в связи с отмеченными событиями государственной жизни Израиля рассеяние его сынов по лицу тогдашнего мира, а также включение в состав церковного иудейского общества иноплеменников по плоти и чужестранцев по роду, естественно, на деле не могло даже и воздвигнутый из развалин храм восстановить в прежнем значении церковно-религиозного центра. Религиозный уровень, какого достигли евреи в массе (en masse) в послепленную эпоху, делало в их глазах более целесообразным культ синагогальный, тем удобнейший для претворения в христианский, чем меньше здесь было специфического в смысле ветхозаветном.

Предназначенная для всех народов¹⁶, христианская религия вскоре после возникновения своего в недрах иудейства вошла в греко-латинский мир, обладавший к тому времени богатой культурой и, как одним из ее результатов, что нас должно больше всего интересовать, довольно развитой системой богослужения. В силу причин как психологических, так и исторических христианству в известной мере удалось изменить убеждения вчерашних исповедников античной религии. Иначе обстояло дело с медленно слагающимися, а потому более устойчивыми состояниями их сознания, каковы, например, чувства и привычки. Однако целый ряд проявлений религиозного чувства в античном мире не был, как это мы видели и по отношению к иудейской религии, чем-либо свойственным только грекам и римлянам, а наоборот, являлся общечеловеческим достоянием по причинам ли, упоминавшимся ранее, психологического характера или как результат первобытного единства человеческого рода.

Вхождение же проявлений данного порядка в христианский обиход было тем легче, что некоторые из этих форм имели место в ветхозаветном богослужении и упоминались в Библии. В частности, результатом соответствующего влияния нельзя не считать удлинения, притом определенного характера, литургийных молитв в период времени, начинающийся около III века, поскольку отмечаемый факт стоит в связи с обращением в христианство многих образованных язычников, уже тем самым оказавшихся неспособными отрешиться от ораторских оборотов речи и в качестве совершителей христианского богослужения. Но если в христианском богослужении мы встречаемся с соответствующими проявлениями дохристианских религий, отсюда не следует, будто первое разложимо без остатка на последнее. Если бы мы сделали подобное допущение, мы, тем самым в противоречии со всем и вся, лишили бы себя права и возможности оперировать с христианским богослужением как известной единицей, уже как таковой являющейся величиной положительной. И это по отношению к интересующей нас стороне той религии, которая была проповедана, когда исполнилось время и приблизилось Царствие Божие¹⁷, когда стало всего ближе к нам спасение¹⁸, которая отвергающего ее даже будет судить <...> в последний день¹⁹.

Сердце новое и дух новый²⁰, богодарованные новозаветному человечеству, со своей стороны (если оставить даже принципиальную невместимость, по слову Господа, вина молодого в мехи ветхие²¹) не могли у этих христиан не отразиться при исповедании усты, т. е. при внешнем выявлении своего упования, между прочим, и в обряде. Далее, устанавливаемое обособление христианского богослужения или, по крайней мере, выделение здесь некоторых, притом характеризующих это богослужение в самой его основе, особенностей вытекает с несомненностью из исторических обстоятельств установления Таинства Причащения.

Христос Спаситель не ограничился на Тайной Вечере совершением его, но, совершивши, заповедал: Сие творите в Мое воспоминание²².

Заповедь Господа следует относить не только к самому акту совершения Таинства в будущем, но и к порядку этого совершения, опираясь на употребленное в данном случае Новым Заветом местоимение τοῦτο, которое передано у нас словом «сие».

Впрочем, в том и другом случае привнесение некоторого самостоятельного элемента в христианское богослужение или привхождение сюда аналогичного момента позволительно считать тезисом, до известной степени оправданным фактически.

В заключение отметим, что качественное и количественное обилие духовных дарований, которыми ознаменовалась жизнь первохристианской Церкви при том положении вещей, согласно которому Дух, идеже хощет, дышет²³, нашло свое отражение и на богослужении нашей Церкви в смысле привнесения сюда начал новых, инородных обрядам дохристианским, но церковно-христианское богослужение, допуская отдельные формы ветхозаветного богослужения или античного мира, являющиеся общечеловеческим достоянием, в то же время существенно отличалось от них именно как служение Богу в духе и истине²⁴ и в себе самом заключало начала для самостоятельного развития и образования²⁵.